Татьяна Старикова – Попрощайся за нас: протоколы молчания (страница 13)

Она посмотрела на него, и в её глазах был неподдельный страх.

— После того дела с маньяком... я его чувствовала неделями. Его холод, его пустоту. А потом... когда его поймали, когда всё было кончено, он... исчез. Просто перестал быть в моей голове.

И тут её голос дрогнул.

— Вы... вы для меня — единственный выход. Я не могу объяснить это логически, но язнаю. Так же, как знала про ту игрушку. Как только вы раскроете это дело, как только правда будет установлена..., они уйдут. Они кричат, потому что их правду хотят похоронить. А вы... вы единственный, кто пытается её откопать. Вы — их голос в мире живых и когда вы закончите свою работу... мне кажется, они наконец смогут замолчать. И я.… я смогу снова дышать.

Она сказала это с такой искренней, незащищённой верой, что у Матео перехватило дыхание. Она возложила на него надежду не просто на раскрытие дела, а на своё личное спасение и в этот миг он с ужасающей ясностью ощутил всю тяжесть выбора, который ему предстояло сделать.

Ресторанчик погрузился в полумрак, их уголок освещала лишь одинокая свеча, отбрасывающая танцующие тени на лица. После тяжёлого разговора о правде и молчании, в воздухе повисло напряжённое, но полное взаимопонимания молчание. Матео наблюдал за Айрин, видел, как она пытается совладать с внутренней бурей, и чувствовал, что должен вернуть её в настоящее, дав ей точку опоры. И он нашёл её в самом неожиданном месте — в своей собственной, давней боли.

— Тогда помогите мне найти её прямо сейчас, — его голос прозвучал тихо, но властно, притягивая её взгляд. — Вчера в моём кабинете... Вы смотрели не на схемы AG-815. Вы смотрели на ту маленькую, старую модель в углу. «Fokker F-28 Fellowship». И вас будто не было в комнате. Что вы увидели, Айрин?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Он касался не их общего дела, а чего-то глубоко личного, сокровенного — его талисмана неудачи, его вечного напоминания. Айрин закрыла глаза. Её пальцы слегка сжали край стола. Она больше не боролась с этим, перед ним она позволяла «им» говорить.

— Это был не просто самолёт, — её голос стал беззвучным шёпотом, едва различимым под тихую музыку. — Я чувствовала... вибрацию. Постоянную, назойливую, как зубная боль. Она шла от хвоста. Дребезжала всё сильнее несколько недель. Но все списывали на турбулентность. Экипаж, пассажиры... все привыкли к этому гулу.

Она замолчала, её тело непроизвольно съёжилось, плечи поднялись к ушам, будто она сама пыталась защититься от надвигающейся беды.

— Потом был громкий, сухой хлопок. Не взрыв. А.… щелчок. Как будто лопнула огромная, натянутая струна. И сразу за ним — вой. Врывающегося внутрь ветра. Холод. Такой пронзительный, леденящий холод... И тишина. Не сразу. Сначала был один-единственный, обрывающийся крик, а потом... ничего. Ни боли, ни страха. Только невесомость, лёгкость и этот всепоглощающий холод. Мне кажется …они даже не поняли, что падают.

Она открыла глаза и посмотрела на Матео. В её взгляде была глубокая, бездонная печаль и кристальная ясность.

— Он разрушился в воздухе, Матео. Из-за усталости металла. Лопнул силовой шпангоут в хвостовой части. Они ничего не могли сделать. Это была не чья-то злая воля. Это была роковая, скрытая трещина. Случайность. Чудовищная трагедия.

Матео замер, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, и всё его существо охватила буря. Сорок лет эта неразгаданная тайна отравляла его, заставляя быть одержимым, выжимать из себя всё до капли на каждом новом деле. И теперь эта женщина... она просто дала ему ответ. Не гипотезу, а свидетельство из первых уст.

— Усталость металла, — наконец прошептал он, и его голос сорвался. Он был ребёнком, получившим разгадку старой головоломки. — Мы... мы так и предполагали. Но доказательств... Обломки так и не нашли. Самолёт просто исчез. Пропал с радаров над морем.

И тогда Айрин сказала то, что перевернуло всё с ног на голову. Её голос был тих, но каждое слово падало с весом гири.

— Его не там искали...

Матео перестал дышать.

— Его снесло течением, — её взгляд стал отстранённым, будто она читала невидимый текст в воздухе. — Он лежит не в основном районе поисков. Он в подводном каньоне. Его занесло илом и песком. Фюзеляж... раскололся на три крупные части при ударе о воду. Хвост с тем самым шпангоутом... он застрял в расщелине на глубине... — она на секунду зажмурилась, концентрируясь, — ...примерно двести семьдесят метров. Координаты... 42 градуса... 8 минут... северной широты... 17 градусов... 21 минута... восточной долготы. Там сильное подводное течение, оно его туда затянуло.

В оживленном шуме ресторана Матео услышал лишь бешеный стук собственного сердца. Она не просто описала чувства. Она дала емукоординаты. Конкретные, измеримые, проверяемые. Ключ к тайне, мучившей его всю жизнь. Он не видел больше уютного зала, не слышал музыки. Перед ним было живое чудо, женщина, державшая в своей памяти карту его прошлого.

— Как... — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

В её глазах не было триумфа.

— Теперь вы знаете, — тихо сказала она. — Теперь вы можете его найти. И закрыть это дело. Для себя. И для них.

Матео медленно протянул руку через стол и накрыл её холодную ладонь своей. Его прикосновение на этот раз было не просто жестом утешения. Оно было клятвой. Мостом, протянутым из его старого, полного сомнений мира, в новый, пугающий и невероятный, где она существовала.

— Я проверю, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я найду их.

В этот миг между ними рухнула последняя стена. Он открыл ей свою самую старую рану и она её исцелила, подарив ответ. Он всё ещё держал её руку, но его взгляд стал пристальным, аналитическим. Верх снова взяла профессиональная осторожность. Чудо — чудом, но он — следователь.

— Айрин... — он произнёс её имя медленно. — Вы только что сказали «силовой шпангоут». И «фюзеляж раскололся на три крупные части». Это... очень специфичные термины. Вы нейрофизиолог. Откуда вы знаете, как называется силовая конструкция в хвосте самолёта?

Он ждал запутанного объяснения про изучение авиации, но её реакция была иной. Айрин посмотрела на него с лёгким недоумением, как будто он спросил, откуда она знает, что небо — синее.

— Я не знаю, — чистосердечно ответила она, качая головой. — Я.… я просто слышу. Я чувствую, как он... как тот человек, инженер...думал об этом. Он знал, что вибрация идёт от хвоста. Он мысленно представлял себе конструкцию, прокручивал в голове возможные причины. И для него это был «силовой шпангоут». Это было частью его мысли. Так же, как и форма разрушения... он, пилот, в последний миг видел, как носовая часть отделяется, и успел подумать: «фюзеляж пошёл трещиной по стрингеру». Я не знаю, что такое «стрингер», но я слышала это слово в его голове.

Айрин говорила это с такой искренней, почти наивной прямотой, что любое подозрение в обмане растаяло, как дым. Она не владела информацией — информация проходила сквозь неё, облекаясь в те термины и образы, которые использовали сами погибшие. Матео откинулся на спинку стула, поражённый. Это было даже страшнее и удивительнее, чем если бы она оказалась экспертом-авиатором. Это означало, что её «метод» был до жути точен и он передавал не просто эмоции, а конкретные, технические знания, которыми обладали жертвы.

— Значит, они... они говорят с вами не просто чувствами, — тихо проговорил он, начиная по-настоящему осознавать масштаб её дара-проклятия. — Они делятся своими знаниями и своим профессионализмом.

Айрин кивнула и в её глазах мелькнула тень усталости.

— Да. Иногда это просто крик. А иногда... это чертёж. Оборванная на полуслове мыль. Я — лишь эхо, в котором остались и их последний ужас, и их последние мысли. Матео... — её голос дрогнул, став беззащитным и тихим. — Что мне делать со всем этим? С этими... знаниями? Я ношу в себе координаты самолёта, который никто не мог найти сорок лет. Я знаю, как умерли люди, имена которых я никогда не узнаю. У меня в голове — чужие жизни, чужие смерти, чужие профессии. И.… и мне даже некому об этом рассказать. Кто мне поверит? Психиатру, который выпишет таблетки, чтобы это всё заглушить? Директору, который уволит меня за «ненаучную деятельность»?

В её словах была не просто просьба о помощи. Это был крик души, запертой в собственной уникальной тюрьме.

— Я не могу выбросить это из головы. Я не могу это игнорировать. Но что я должна с этим делать? — она смотрела на него, ища ответа, которого не было ни в одном учебнике по нейрофизиологии. В этот момент Матео понял, что его роль для неё — не просто следователь, ищущий улики. Он стал её исповедником. Единственным человеком во всём мире, который знал её страшную правду и.. верил ей. Мужчина смотрел на неё, и вдруг вся грандиозность и ужас её ситуации обрушились на него с новой силой. До этого момента он, поглощённый расследованием, видел в ней в первую очередь уникальный, невероятный источник информации. Инструмент. Ключ. Но сейчас, глядя в её потерянные глаза, он осознал всю глубину её одиночества и свою собственную беспомощность.

«Она носит в себе чужие смерти. А я.… я ношу в себе служебные инструкции и протоколы. Я живу в мире, где всё можно задокументировать и подшить в папку. Как такому, как я, понять это? Как мне помочь ей, если я даже не могу по-настоящему осознать, как это происходит?»