Татьяна Старикова – Попрощайся за нас: протоколы молчания (страница 10)
— До свидания, господин Хоук, — ответила она, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не тревога, а слабая, но настоящая надежда.
Дверь закрылась. Матео остался один в своём кабинете, но давящее одиночество вдруг отступило. У него теперь был не просто источник информации. У него было свидание.
Айрин вышла из здания Комитета, и её будто подкосили. Ноги были ватными, в ушах стоял приглушённый гул — отзвук того самого «хора». Каждое такое погружение выкачивало из неё энергию, оставляя после себя лишь пустую, звенящую оболочку.
У служебного седана, прислонившись к багажнику, её ждал Ларсен. Его поза выражала преувеличенную скуку, но глаза, острые и оценивающие, тут же просканировали её с ног до головы.
— Ну что, героиня? — протянул он, слащаво улыбаясь. — Не сожрали тебя там грозные следователи? Удалось осчастливить их своим экспертных мнением?
Айрин едва взглянула на него. Ей было не до его язвительных ироний.
— Всё прошло нормально, Ларсен.
Она прошла мимо него и села на заднее сиденье, закрыв глаза. Айрин чувствовала, как он смотрит на неё в зеркало заднего вида, но не стала встречать его взгляд. Внутри всё было пусто и выжжено. Она мысленно прокручивала последние минуты в кабинете Матео — его серое, уставшее лицо, его тихий голос, предлагающий встретиться завтра. «Просто поговорить. Как люди».
И в этой пустоте начала теплиться крошечная, но упрямая мысль.
Она помогала ему, потому что отчаянно надеялась: если он закончит расследование, если правда будет установлена и обнародована, если жертвы обретут покой..., то и голоса в её голове наконец замолчат. Они получат то, зачем кричат, и оставят её в покое. Это была её тайная отчаянная молитва. Помочь ему — значит помочь себе. Закончить его дело — значит закончить своё мучение.
— Значит, молчок? — не унимался Ларсен, заводя двигатель. — Ничего интересного? Никаких сенсационных разоблачений? Жаль. А я надеялся, ты нам приоткроешь завесу великой тайны.
— Никаких сенсаций, Ларсен, — монотонно ответила Айрин, открывая глаза. — Просто рутинная консультация. Давай лучше подумаем о проекте «Атлас». Нам нужно утвердить список добровольцев.
Она намеренно перевела разговор на сухие, рабочие рельсы, зарывая своё волнение и надежду глубоко внутри. Снаружи — усталый, опустошённый учёный, вернувшийся с незначительной встречи. Внутри — женщина, которая впервые за долгое время мысленно отсчитывала часы до воскресного вечера, видя в нём призрачный луч света в кромешной тьме своего проклятия.
Лаборатория Дельта
Дверь закрылась за Айрин, но тишина в кабинете Матео не наступила. В его ушах всё ещё звучал её испуганный шёпот и шелест обещания, которое он ей дал. «Послезавтра». Это слово стало точкой отсчёта. Он резко встряхнулся, сбросив оцепенение. Чувства — позже, сейчас — работа. Хоук вышел из кабинета и быстрым шагом направился в лабораторию «Дельта». Команда застала его другим — не измотанным и отчаявшимся, а собранным, почти стремительным. Он едва переступил порог, как к нему подошел Томас.
— Шеф, как раз вовремя. Очистили и оцифровали речевой самописец. Готовы к первичному прослушиванию.
— Собираем всех, — приказал Матео. — Здесь и сейчас.
Через минуту в лаборатории притихли. Гул серверов стал фоновым аккомпанементом предстоящему действу. Матео, Ларс, Эрик и Томас стояли вокруг аудиоколонки. Матео кивнул оператору.
— Включайте с отметки «минус пятнадцать» до обрыва.
Из динамиков полился ровный гул двигателей, привычный для пассажирского лайнера. Голоса экипажа были спокойны, почти монотонны.
Наступила тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием. Минуты тянулись. Затем, голос командира, негромкий и задумчивый, нарушил рутину.
Прошло еще несколько секунд. Только ровный гул. И тогда это произошло. Сначала — резкий, нарастающий металлический скрежет, не похожий ни на один известный отказ системы. И сквозь этот чудовищный звук, за долю секунды до того, как запись оборвалась навсегда, прорвался голос командира. Сдавленный, голос, полный не столько страха, сколько абсолютного, всесокрушающего удивления.
Тишина.
Оглушительная тишина, в которой застыли четверо мужчин.
Матео медленно перевел взгляд с колонки на лица своих подчиненных. Перед его глазами встали строчки из того самого письма, будто они были отпечатаны на внутренней стороне век:
Теперь он слышал не просто слова из письма. Он слышал их. Странную дымку. Ошибочное предположение об инверсионном следе. Нарастающий скрежет. И этот последний, оборванный вопрос, полный шока. Текст её письма был не теорией.
Он был протоколом, составленным с места трагедии, точным, холодным и необъяснимым. Это было свидетельство из самого эпицентра кошмара, ужасающее и неоспоримое. Он резко выдохнул, сбрасывая оцепенение.
— Слушайте все... — его голос, низкий и ровный, вернул всех к реальности, но в нём впервые слышалась чужая, леденящая дрожь. — Теперь у нас есть это. Откладываем в сторону все гипотезы. Я хочу на столе завтра к утру черновой вариант отчёта. Только факты. Только то, что установлено достоверно и подтверждено двумя независимыми экспертизами. Характер разрушений, расшифровка бортовых самописцев, — он кивнул в сторону колонки, — результаты первичного химического анализа. Всё, что нельзя оспорить.
Ларс поднял на него шокированное лицо.
— Но, шеф, это... это же...
— Именно так, — жёстко парировал Матео. — Выводы я сделаю сам. Мне нужна незыблемая основа. Эрик, сделай сверку всех протоколов изъятия. Томас, прикрепи расшифровку к материалам. Я завтра приеду после обеда.
— Проблемы? — спросил Эрик.
— Служебные дела, — уклончиво бросил Матео, уже надевая плащ, но в его глазах горела не уловка, а новая, ясная цель. — Мне нужно встретиться с очевидцами. Теми фермерами, что первыми прибыли на место. Их показания до сих пор не оформлены надлежащим образом.
Он вышел, оставив команду в тишине, нарушаемой лишь зацикленным в памяти гулом и тремя роковыми фразами: «странная дымка», «металлический скрежет» и оборванным «Что э.…». Но теперь он шёл не просто за очередной уликой, а с единственной мыслью, которая перекрывала всё: послезавтра он встретится с женщиной, которая слышала ту же запись, что и они, но не ушами.
Вечером он снова сидел с Маркусом, но на этот раз не в баре, а на скамейке в безлюдном парке. Сумерки сгущались, окрашивая всё в синие тона.
— Ну, как твои «очевидцы»? — спросил Маркус, потягивая из термоса с кофе.
— Напуганы. Ничего нового, — отмахнулся Матео. Он помолчал, глядя на засыпающие деревья. — А потом я вернулся в «Дельту». Мы снова переслушали речевой самописец.
Он замолчал, и Маркус не стал торопить. Он знал по лицу друга — некоторые вещи не рассказываются легко.
— Это всегда самый тяжелый момент в работе, — тихо начал Матео. — Слушать их... последние секунды. Сначала всё, как всегда. Экипаж докладывает, диспетчер отвечает. Потом командир говорит: «Смотри... какая странная дымка на горизонте». Второй пилот отвечает, что это, наверное, инверсионный след. Потом... скрежет. И голос командира: «Что э.…» И тишина. Абсолютная.
Матео сглотнул и посмотрел на Маркуса.
— И самое жуткое, Маркус… Она мне это написала. В своем первом письме. Дословно. «Фраза «Что это...», если она верно расшифрована, свидетельствует о визуальном контакте...» Она знала. Она знала эти слова, когда самописец ещё лежал в лаборатории. Как?!
Он провел рукой по лицу, смахивая усталость и потрясение.
— Когда я вернулся в кабинет. И застал её... в каком-то трансе. Она не просто умная, Маркус. С ней что-то происходит. Что-то... настоящее. Она сидела и смотрела на модель старого «Фоккера» — той, на которой летел мой дед..., и я видел по её глазам... она была не в комнате. Она была там.
Маркус присвистнул.
— Я много видел странного за свою службу. Лжецов, симулянтов, психопатов. Но это... это пахнет чем-то другим. Ты веришь, что она просто гениальный аналитик?
Матео резко повернулся к другу.
— Я верю в то, что она знает про плюшевую игрушку! Я верю в её угол в тридцать семь градусов! А теперь я верю, что она слышала их последние слова ещё до того, как их услышал я! Я не знаю,
— Или она так искусно играет, что мы даже не можем понять её мотивов, — мрачно заметил Маркус.
— Её мотив — страх, — тихо сказал Матео. — Самый настоящий, животный страх. Я видел его сегодня. Она не играет.