Татьяна Спасоломская – Второе дыхание (страница 4)
Помню, как мы стоим втроем. На высокой горе над Коктебелем. Север, Илона и я. Далеко внизу море и маленькие человечки.
Уже много лет спустя, я видела такую же картину с сопки над Магаданом. Несколько лет я прожила на Дальнем Востоке, а Илона – в Комсомольске-на-Амуре.
Когда мы вернулись в Москву, Север получил квартиру в писательском доме. Но нам хотелось независимой жизни. Север помог Илоне снять жэковскую мастерскую на ул. Чаплыгина, на Чистых прудах. Пришел к начальнику. Весь в медалях, подарил свою книгу, выкурил трубку табачку, и Илонке дали ключ от прелестного домика: первый этаж и две большие комнаты – одна Илоне, другая мне. Представляете? 1979 год. Москва и в Центре – свой особнячок. Воду горячую и газ сразу отрезали. Но писать и встречаться с друзьями было очень здорово. Приходите на Чаплыгина! И приходили – и Бархин Серей, и Левенталь Валера, и Курилко М. М., и часто собирались курсом. Берды готовил плов. Иногда, бывало много всего вкусного. И выпивали, конечно, уже на так, как шестидесятники на кухнях.
Мы любили слушать, у нас был проигрыватель, польского композитора Курнинского…
Моя кровать состояла из большой дубовой двери. У Илонки был раскладной старенький диван, Два мольберта, холсты, подрамники. Незаконченные эскизы, запах фиалок и красок, вина и сигарет. Так 2 сезона продержалась эта жизнь в проходном дворе на Чаплыгина.
Север тоже там бывал. Вот я не помню никаких назиданий или наставлений. Он не позволял себе учить нас.
Но золотые времена прошли. Нужно было освободить мастерскую.
Знаю, что Север еще раз ходил в ЖЭК, но уже ничего не смог сделать. Решении было принято. Домик заколотили, потом сломали. Зачем? Такой редкий двухэтажный домик с толстыми стенами. Про этот домик надо отдельно написать…
Еще мы вместе ездили в Ростов Великий.
Все наши путешествия были связаны с пленэрами. И это, судя по всему, тоже был очередной – в Ростов Великий.
Ехали на электричках. Север, Илона и я. Москва – Александров – потом на Ярославль до Ростова – поезд что ли. Быстро доезжаешь, часов за 5… И вот уже – Ростовский Кремль, озеро Наро. Но сначала гостиница.
Север знаменитый писатель и он живет в лучшем люксе города: 2 комнаты, диван, телевизор, холодильник. Идем на рынок, творог-клубника. Три дня мы с Илонкой живем как королевы. Север всегда был очень элегантен и деликатен. В городе жара и пыль. Поэтому в номере он просит разрешения ходить в шортах. Это какие-то необыкновенные махровые шорты бледно желтого цвета. И бронзовое тело. Слегка сутулая спина. Как было хорошо и надежно! Илонка его очень любила. И не было никаких сю-сю. Такой же сдержанной оставалась и Илона.
Илонка любила море, балтийское…
Не всегда у студентов были деньги, чтобы смотаться в Ригу зимой. И вот, Илонка нашла заказ – роспись стены в квартире.
– «Можно жить, оплатят дорогу, может, даже заплатят что-то еще. Кормить будут. Молодая пара хочет необычные картины, прямо на стенах, в новой квартире…»
О, чудо! Юра Устинов, Илона и я едем в купе в Ригу. Ложечки звенят в стаканах чая, билеты оплачены, сессия сдана, каникулы, а мы в Ригу – на работу!
В то время, на 4 курсе Суриковского института нас уже приглашали на постановки и Юра ехал с нами на один день, а… А потом куда-то в другой город, в театр.
Илонка сказала, что мы можем не о чем не беспокоиться – на стены она попросила наклеить белый ватман. А стены предложила разрисовать пастелью, углем, соусом…Все она взяла с собой на две стены. Мы не вдумывались – разрисовывать, так разрисовать.
Приехали.
Утро. Тепло. Зима с дождичком. Квартира, по московским стандартам того времени, европейская, – белый евроремонт с мебелью, огромные комнаты, угловой, раздвижной, на полкомнаты, мягкий серый диванище, огромный телевизор. Полный холодильник еды, невиданной в Москве. Вина, пиво-рижское, – шведское, – чешское…
Милые молодые хозяева приготовили кофе, оставили пирог и сразу уехали, улыбаясь и шутя.
Мы глянули на стены – а они все в горизонтальных пузырях. Успокоили молодых. что это даже лучше – фактура…
Выпили кофе и не задумываясь, по Илонкиному эскизу, стали затирать бумагу…море, небо. О! Супер! Так как и надо – волны, облака, в середине стеклянный полупрозрачный шар, в нем чайка размахнула крылья. Илонка вырисовывает чайку, шар, а мы с Юркой трем море.
Пастель закончилась. Перешли на уголь, к полу цвет потемнее: – «Правда хорошо? «Хорошо, отлично!» – Представляете? Комната 20 м. кв., сине-черное море. Голубого нет, белого нет. Мел достали – не помогает… Пива выпили – не помогает.
Картина 3×6 готова, но впритык стоит 2-х спальная кровать, и видеть эти затиры на ватмане с пузырями – глаз не радует! Чайка тоже как-то пузырится, шар плоский…смотрим и переглядываемся. Что делать?
Ремонт в квартире только что закончился, и мы увидели белую нитроэмаль. Взяли пылесос, зарядили на распыление и, – чудо № 2! – как сквозь белый ласковый туман, проступили волны моря, чайка, летящий шар остекленел неправдоподобно, и мы тоже окосели. Краска-то – нитра! 3–4 слоя – зима или осень – холодно, но окна открыли, а маски не надели. Сидим в полуобмороке, отравились – наслаждаемся полотном! Чайка крыльями так и машет – молодцы!
Все! Закончили. Шедевр. Обнялись. Расцеловались. Успокоились. Все-таки художники… из Москвы…
И кашляя, со слезящимися глазами, поехали в старую Ригу!
Юрке уезжать – он говорит: – «Все, закончили… поезд сегодня». А мы ему говорим, – «давай пошлем телеграмму в театр?.. На море поедем вместе…», «…ну давайте…», «…завтра еще детскую, по той же технологии, распишем!..как же мы без тебя?..»
И Илонка, шатаясь от отравления, написала текст директору театра: «ЗАДЕРЖИВАЮСЬ ЭКЗАМЕНЫ ЦЕЛУЮ ЮРА». «Все, отправили», «…а какой текст?..» – «…ЦЕЛУЮ ЮРА!» И, хохоча, мы поехали дышать зимней морской Юрмалой, ходить по торосам, смотреть на белых лебедей в прибое полыньи, пить кофе с рижским бальзамом «чтобы отравление ПРОШЛО!!!»
P. S. может, мы уже и не были студентами, может, это было позже, но все равно, все было точно также. Это была наша первая монументальная роспись!
Вот такие истории происходили в нашей жизни. Мы с ней очень понимали и поддерживали друг друга.
Прошло немало лет. Но я до сих пор не могу смириться с потерей такого близкого друга. С тем, что она погибла в автомобильной катастрофе. Тем более, что именно благодаря Илоне я познакомилась с Гурамом, встреча с которым открыла мне новые пространства, чудесный новый мир…
А началось все с того, что у меня в пустой замерзшей мастерской раздался звонок, – Илона сообщила, что один ее знакомый собирает коллекцию картин для продажи где-то за границей. Тогда это было модно и часто выгодно. Собирали все, кто быстро ориентировался в переменах ветра времени. Этот ветер уже несколько раз посещал и мою мастерскую. Вынести все картины, к счастью, не удалось, но опыт скептического отношения к этому процессу уже сформировался. Иногда появлялись деньги. Но чаще забирали слайды, потом картины, и пропадали.
Посему Илона предложила объединиться, и с двух сторон присмотреться к новоиспеченному коллекционеру, который называл себя фотографом.
У Илоны тогда имелась роскошная шуба и очередная машина, ходить она не любила.
Когда мы с Илой вышли из машины, я тоже была в длинной шубке из степного волка, – свет фар выхватил из тьмы дворика на Ордынке два силуэта. Как говорится, темные, как вишни, глаза женщины сверкнули из-под капюшона и черной густой челки. Женщина была хрупкая. Рядом с ней стоял, тот самый коллекционер-фотограф тоже с темными, но очень томными глазами. Человек с экзотической внешностью И звали его тоже необычно – Гурам.
Илона показала свои картины – все очень большого размера. В мастерской было чисто и, казалось, прохладно. От картин и Илоны веяло северным ветром. Чай тоже был еле теплый, может быть, даже было вино.
После чего мы поехали на Сретенку, смотреть мои работы.
Мой домик был оазисом хаоса. Картины стояли, как хлам, в сарае. На первом этаже стоял толстый диван, под стиль «модерн», и было темно. На втором – подобие живописной норы. Гости уютно расположились и стали извлекать из завалов какие-то холсты.
Гураму сначала приглянулась недописанная картина: белилами было набросано тело женщины. Она свернулось калачиком, на бедре сидел огромный белый петух и клевал зерно с руки, протягивающей зерно из-за края картины. Полотно было заброшено после очередного письма из Белграда.
Но более пристальное внимание привлек портрет Черного Пьеро с золотой куропаткой и золотым ключиком на ее пушистом теле.
Договорились о цене, процентах. Картина осталась у меня, и коллекционеры, немного смягченные моим развалом и душистым чаем, исчезли. Я про них скоро забыла.
Вскоре, после той встречи, пришла Ира Акимова. Она привезла с Камчатки огромную рыбу. Я потом писала ее портрет. Знаменитый портрет «Ира с рыбой»! Собрались гости, вскоре рыба была съедена, вино выпито, гости разошлись. Мы с ней прибирали, молча и яростно.
Потом пошли в баню. В Сандуны. Парились, вытаскивая себя из вчерашнего провала в Никуда. Наконец, вышли – свежие, румяные. Дышалось легко, в мастерскую идти не хотелось. Пошли на Центральный рынок. Купили молока, домашнего творога. И, как птицы, все это поедали на бульваре. Кто-то рядом пил пиво. Молоко было желтое, а творог таял во рту, как масло. В сумерках вернулись на Сретенку.