Татьяна Спасоломская – Второе дыхание (страница 5)

Ира тогда часто оставалась у меня. Где было ее жилище – не помню, кажется, на Герцена, в театральной общаге. Там было шумно и многолюдно всегда.

А мы любили тишину и свои разговоры. Так вот, было чисто внутри, снаружи, и спокойно.

Раздался какой-то странный звонок телефона: «Да-да, заходите. Только ненадолго… – Ирка, что делать? Сейчас придет коллекционер за картиной. Собирают коллекцию для продажи». «Да ты что, Танька! Гони, не отдавай. Знаем мы таких проходимцев. Полно их бродит. Ну я

Пока мы их ждали, я рассказа Ире про «Сон Гурама». Оказывается, еще до первого его прихода в мастерскую, до того, как его выбор остановился на картине, он увидел все во сне.

Наверное, эта встреча была предопределена судьбой. И внесла столько нового, интересного, совершенно необычного и непохожего на всю предыдущую мою жизнь. И изменило манеру писать, открыла новую тему – садов, лабиринтов, образов. Потому что, благодаря Гураму и его друзьям, я оказалась в Международном центре известного музыканта и суфийского мистика Инайят Хана. Там прошла моя первая международная выставка. И работы оказались в частных коллекциях и музеях Европы. Благодаря этой встрече с Гурамом и группой его друзей, мне открылись новые возможности. Я побыла во многих странах – Греция, Италия, Швеция. Поработала в театрах-студиях Парижа и Берлина. Но рассказ о них – это отдельная книга, которой я только приступила.

Письмо в Париж

«Когда же ты приедешь? В Любимовке тебе никто не будет мешать… Сейчас тут очень хорошо. Славно смотреть на зелень, и воздух такой дивный. Приезжай поскорее писать пьесу».

Дорогие Аня, Валера, Дани и Юри. Нынче вечером, случайно, оказалась на фестивале молодой драматургии «Любимовка-2000».

Вы, конечно, знаете, что это бывшее имение К. С. Станиславского. Сохранилась и «березка Чехова», и «скамейка Книппер», и липовая аллея, и театр, стоит, как в 1882 году.

Помните, как высокая мокрая трава заброшенного парка, когда бредешь по тропинке, льнет к французским ботинкам и брюкам? Сначала пытаешься ступать, не замочив одежды, и не ожечься высокой крапивой, но лягушки так задорно шкворчат в речке Клязьме среди желтых кувшинок, а вороны и сороки так бросаются в гущах сада, что забываешь обо всем, и романтические ощущения прикосновения к Истории Театра придают значительности самому себе.

Двери театра плотно закрыты, а на пороге сидит человек с газетой «TV-парк» – читает. «Да, уже началось, да, здесь, проходите, только тихо». Огромная дверь скрипит. В театре полно, кажется, что все знакомые. Да-да, вот кто-то машет с дальнего ряда. Ба! Да это Оля Михайлова – как героиня чеховских пьес, приютилась на последнем ряду.

Читают. Уже вторая пьеса, время к полудню – вот и лягушки об этом же щебетали в саду, и вороны с сороками в пруду квакали…

Начался фестиваль.

Как выяснилось из программы, приедут тридцать два драматурга из двенадцати городов. С программой подарили журналы «Драматург» и книжечки с пьесами молодых авторов – передам вам через Катю. Листаю журнал – в конце фотографии с Авиньонского фестиваля – вот и Юра, в роли Фауста, и прекрасная Дани – думаю, у вас есть этот журнал. Уже в последний день познакомилась с Галиной Матвеевой, поговорили о вас, так что вы незримо присутствовали. А этот фестиваль – действительно событие для русской культуры. Вот уже десять лет, каждое лето, молодые авторы имеют возможность слышать свои пьесы в старинном театре, где играли когда-то актеры МХАТа.

С каждым днем энергия творчества сгущалась. Читали по две пьесы днем, до обеда обсуждали, высказывали невозможно противоречивые мнения. На закрытии А. Казанцев сказал: «Сплетение эпох». В девятом часу вечера театр снова оживал. Кто-то из режиссеров предпочитал просто добротно прочитать текст по ролям, кто-то усложнил читку легким намеком на спектакль. Мне как сценографу, конечно, показалось, что для представления пьесы интереснее форма спектакля. С костюмами и намеками на декорацию. От меня – букет-репку от цеха сценографов получила Катя Шаповалова за работу с пространством.

Конечно же, живой показ на поленнице дров отрывка из Ксении Драгунской и выход героини-литературоведа из-за кустов сирени в голубом поднимали планку показа. Оля Субботина нашла интересную непринужденную форму, и приятно то, что ни один показ не походил на капустник. Интересно была представлена «Не скучай, моя птичка» Натальи Богатовой. Режиссер Оля Субботина очень помогла дебюту нового автора. Событие разворачивалось на мясокомбинате, и актеры в белых халатах бережно переступали батон большой розовой колбасы.

Невозможно описать все дни по порядку, в каждом было что-то яркое и острое, и, наоборот, не очень внятные пьесы обсуждали так интересно, что это тоже было похоже на спектакль.

Международную часть фестиваля представляла «Дворовая девчонка» Ребекки Причард из Англии. И я уж не знаю, как челябинская студия «Бабы» нашла эту пьесу, но о режиссере Елене Калужской и актрисах этой мастерской надо написать особо. Любой автор хотел бы попасть в руки этой мастерской – вот только не знаю, что они делают с мужскими ролями. А. Казанцев сказал: «Какие у нас замечательные женщины в России…»

А по поводу всех участников было высказано предположение: «Каждый пускается в интересное плавание».

И на фотографии, как раз, купание в реке Клязьме актрис студии «Бабы», а на мостике – драматург Екатерина Нар тоже готовится к плаванию, но не рискует даже окунуть ноги в речку. Зато Ребекка, забыв о русской экологии, смело плавает, как нимфа.

На эти дни мы отложили почти все свои дела, но представления пьесы «Пластилин» Василия Сигарева из Екатеринбурга – твой, Валера, земляк, – я не видела. Он получил первый приз (пьесу вышлю). В последние дни, а особенно часы, фестиваля градус повышался, и летнее жаркое солнце прогрело и просушило все. И на каждой полянке сидели группы актеров и читали по листам свои новые роли, режиссеры бродили по дорожкам и удивлялись: что же здесь делают сценографы? Драматурги по трое и группами потягивали холодное шампанское в зеленых травах. Казалось, «Сон в летнюю ночь» уже начался. Сонные собаки у столовой тихо спали клубками – за десять лет такого наслушались… Возможен, например, мат на сцене, или нет? Так хочется авторам говорить на языке народа, но М. Рощин предсказывал на обсуждении: «Предстоит трудная работа. Копать свой талант. Найти самого себя, – говорил мягким голосом. – Все собрались и могли заниматься своим делом. Отстоять свою нишу…»

Звучали напоминания о том, что «современная драматургия заканчивается для театра на Петрушевской», и что «театр с колоннами потерял молодежь давно». А маститые представители пера заявляли: «Преодолено такое пространство, что мне хочется писать самому», – сообщил В. Гуркин.

Вот и у меня, сценографа, было такое же чувство. Захотелось писать. И не просто что-то, а сразу пьесу. Но, помня высказывание Оли Михайловой, что драматургия – это экстракт писателя, ограничусь этими заметками.

А как у сценографа, у меня возникла идея: предложить пьесы, отобранные для фестиваля, молодым художникам театра. Выставка эскизов декораций и костюмов обогатила бы пространство фестиваля.

Как жаль, Валера, Юра, что вы в далеком Париже репетируете «Бермуды». Театр в Любимовке прямо создан для этой постановки. Декорации я уже придумала.

Всех обнимаю и целую. Татьяна.

До встречи.

P. S. Аня! Из книги о русских богах я вычитала, что французское аббатство Сан-Лис – где живут твои родители – было основано дочерью князя Ярослава, Анной Ярославной. Там хранились старинные манускрипты, рунические книги и свитки.

P. S. Пронесся прохожий на велосипеде – это был почтальон Теодозюс – дух стихии земли.

P. S. 26 мая у меня на Сретенке прошел вернисаж под названием «Тропа и дверь».

«Мой» Париж

У каждого «свой» Париж – это знакомая фраза, но это действительно так. Париж разделен на округа под номерами. Квадраты. У меня округ № 20 – там, где я жила.

Сначала опишу декорации своего Парижа. Это гора Менильмонтан, понятно, белая гора. Улица, на которой я жила – Маре, значит, болото. В Париже есть еще целый район Маре – но это совсем другое. На любой горе бывает болото – сама в этом убедилась. Когда работала главным художником в магаданском театре, поднялась на сопку по тропинке от дома. Далеко внизу, как игра, были расставлены домики, машинки, люди крошечные шли – а вокруг было болотце и родничок.

Но все-таки белая гора доминирует (об этом белом в спектакле я еще расскажу). Из парка Бельвилль виден весь сиренево-голубой Париж. Париж похож на приморский город – тоже весь белый. Это видно только сверху. «Вот-вот, тут Нотр-Дам, а левее – Эйфелева башня, а если взять очень вправо – то другая гора, Монмартр, да там Мулен-Руж, бульвар Клиши…» – «А там, в долине, Северный вокзал?» Это уже квадрат № 10. И там, на улочке Парадиз – буквально РАЙ, улица старинных хрустальных лавок, – расположился в старинной типографии центр Симпозион. Собственно, в Центр и в Театр превратил это место Леша Хвостенко, всемирно известный бард, поэт, художник, драматург – продолжатель трудного и неясного пути в литературе, традиции Джеймса Джойса. (Книжечки Хвостенко вы можете купить в Москве, в круглосуточном книжном магазине клуба О. Г. И.) Это и на Западе не очень-то нужно, тем более в России, да еще шестидесятых годов. Вот с тех пор петербуржец Алексей, ученик Н. Акимова, строит свой Театр в Европе. Поскольку традиция Джойса – это абсурд для многих, то и театр Хвоста, и литература – абсурд, как философская категория жизни.