Татьяна Спасоломская – Второе дыхание (страница 6)

Из № 20 в № 10 мы перемещались на велосипедах. Мы – это Анна, директор, я за ней, чтобы не сбиться с дороги, а чтобы я не отставала – режиссер Валерий Рыбаков и сопровождающие колонну автор Юрий Юрченко с актрисой Дани Коган. Они двигались из № 3, с левого берега Сены.

Ездить по Парижу на велосипеде – одно удовольствие. Движение так устроено и улочки такие узкие, что все понятно, много велосипедных дорожек, и потом люди, и даже на велосипедах, – это такая же ценность, как и в машине. Единственная опасность – это рокеры – они не видят ничего. Этот путь, каждый поворот и светофор, маленькие китайские ресторанчики, овощные базары на бульваре (арбузы для премьеры собирали прямо на этом бульваре – для мизансцены «Ужин»).

Спросите меня ночью, куда от горбатого мостика, – и я знаю теперь точно. Помните, на картине у… этот высокий ажурный мостик над каналом? Многие его писали. А на углу ресторанчик «Nord» – советую познакомиться с хозяином, он устраивал хеппенинги с Сальватором Дали.

На каждом уголке и в каждом окошечке – история. Но все это, как при монтаже фильма, проматывается кольцами.

Стоп-кадр № 1. Первое знакомство с пространством. Шок… Русский центр в Париже похож на любой русский райцентр – так же оторван от жизни столицы. И вечная «лужа» перед сонным ДК. Но если поднимешь еловую лапу – то под ней какой-нибудь кудесник Левша, заглянешь в чулан – а там Кулибин. В каждом ведре, на каждом сеновале творится невидимое чудо.

…из знаменитых московских театров, и сам был так же наряжен. В Москве так принято. Рассмотреть элегантность в Париже очень трудно. Только в витринах – люди так не одеваются. Это театр. А в жизни все без внешней фантазии, но это не означает ее отсутствие. Ведь вы не увидите в русской деревне людей, одетых нецелесообразно – вот так и в Париже. Сообразно жизни, не более, все, что более – это уже алжирцы, негры, там говорят: черные. И, конечно, русские – в терракотово-красных пальто-шинелях, в шубах на Рождество. Все итальянцы, датчане – только в куртках, как туристы. Русские – в шубах. Но никогда, как парижская элита, в золотых тонких босоножках, без чулок, зимой… Но, собственно, ведь я описываю только свой стоп-кадр, крохотный кусочек Парижа. Город очень-очень разный, и жизнь в этих квадратах. Если в номере один, восемнадцать и, например, пятнадцать, прожить несколько дней, можно будет подумать, что люди были в разных городах, а может, и странах. Вообще все это очень тонко и сложно.

Стоп-кадр № 2. После просмотра спектакля «Пир» в центре Симпозион мне стало плохо, и других эпитетов и объяснений не нужно. Я попала в капкан. Не буду анализировать постановку – это личное дело Хвоста. Зрители были в восторге, и критики. Но как нашему замыслу существовать в предлагаемых обстоятельствах? Замысел автора и режиссера – создать «живое досье» для продвижения на парижском рынке искусств. Замысел хозяина театра – получить репертуарный спектакль (об этом я, к счастью, узнала в самом конце своей работы). И еще пожелание Автора – он же главный герой и главный исполнитель в спектакле «Бермуды»: получить гастрольный фестивальный спектакль в одном чемоданчике. И все это без единого франка. Единственное выражение, которому я легко обучилась в этот раз (а это не первая моя работа в Париже) – Ке ля вантюр!!! (в переводе – «Какая авантюра!») Но последняя фраза в моем портфолио – …Татьяна вынослива в экстремальных обстоятельствах.

Пауза. Пришел кот, трется носом и мокрыми лапами, оставит печати на листах рукописи. За окном белые горы снега – это совсем не Менильмонтан, мороз – минус двадцать два. Кот просит рыбы. У него своя парижская жизнь – март на носу, свой «монмартр» в сарайчике. Коты великие учителя. У нас их два: Филя, что приходил, сиамский, и Муся – Муссон, пушистый, рыжий. Он будет тихо ждать – все равно покормят, – а Филя всегда громко и настойчиво сообщает о своих намерениях. Получают оба.

Утро в доме кончилось. Тихое утро было. Теперь бродит бабушка, коты, надо мыть полы, тряпка, рыба… Мое сообщение о том, что надо сдать рукопись в журнал, интересует косвенно. Главное – что коты по неделе ночуют в сарае и что кран не течет. Пришел мастер-сосед и сделал за пятнадцать минут, а Витя за шесть лет так и не сделал. Знакомо? Как Париж!

Это лирическое отступление можно не печатать. А может, так вырабатывается устойчивость в экстремальных обстоятельствах? У меня такое впечатление, что я их выискиваю специально всю жизнь.

Север, Север, Север. Северная железная дорога – наш дом. Северный округ в Москве – мастерская. Округ № 10 в Париже – Театр у Северного вокзала.

Через несколько дней постановочная группа разглядывала мой эскиз. Мы сидели за столиком парижского ресторанчика на углу улицы Rue de Paradis. Прохожие не обращали на нас внимания – в Париже, действительно, принято обсуждать все и зимой за крошечными столиками. По вечерам над ними зажигают зонтики-обогреватели.

Эскиз моего видения пространства спектакля – досье. В центре набросан человек в костюме медведя – человек этот, герой, он все время играл в жизни, и мне привиделось, что в очередной раз он вернется к ней, к художнице, к ней в сад в костюме карнавальном, бурого медведя, и будет поливать ее «бермудские» цветы из настоящей лейки, настоящей водой. Дана, отхлебнув глоток вина, воскликнула: «Точно, Таня! Ведь это точно, Юрий, только он белый медведь!» – мы взглянули на Юру – точно. Перед нами сидел полярный белый шаман – медведь. Улавливаете связь с Севером? Белый полярный медведь, вот и фото есть, я ему прислала эту открытку ко Дню рождения.

Легкий озноб пробирает под кожей. То ли вечереет, то ли красное вино холодит, то ли мы попали на тропу сновидения. Где все уже случилось.

Попали на тропу. О медведе и о белой горе расскажу чуть позже. Menilmontan. А пока вернемся к эскизу. Что еще на нем было, на этом эскизе?

«Покажи-ка поближе, Тань, а это что за мусор?» – «Юра, это не мусор, это Космический хаос, в который автора, как песчинку, забросило Провидение. Прямо в дом, в заброшенную типографию – только уже на берегу Женевского озера, как у тебя в пьесе. И живет в этом пространстве художница. Это ее мастерская. Не журнальный домик в Швейцарии на берегу роскошного озера, а дом-избушка для путников, и художница эта – сказочный персонаж – баба Иога – и баньку протопит, и горелыми пирожками угостит. А ты ее должен развеселить.

Не мог герой художницу развеселить и притворился, что его застрелили снайперы на площади, и даже по радио об это сообщили. И т. д. и т. п.»

Так увиделась нам эта история с режиссером. Да еще два ангела есть в пьесе, значит, высшие силы следили за ними всю дорогу и свели в этом доме. А нас свели на углу улицы Paradis.

«Нравится, очень-очень, гениально!» И у всех появился огонек в глазах. Это верный признак. Реакция зрачка и мороз по коже.

У меня блестят глаза от предвкушения оказаться в сентябре на морском берегу. Ясно, чтобы создать атмосферу домика на берегу, да еще осуществить мечту автора – попасть на «Бермуды» – нужно ехать на море. «Далеко!» – «Но зато франки нужны только на бензин – остальное даром».

Я давно мечтала побродить по морскому дну, по отливу. И когда Анна, лихо закуривая очередной тонкий, длинный белый «Winston», припарковывалась на набережной крошечного городка в Нормандии, я недоверчиво спросила: «А где же море?!» – «О, оно ушло! Это отлив…» Вода была где-то далеко на горизонте, сухой песок превращался в какое-то подобие паханого картофельного поля с редкими кустиками-водорослями. Я была в панике. «Наберем горы сухих водорослей, камней, раковин, досок, перьев, сетей…» – ничего не было и в помине. Десять перьев и маленький сушеный крабик. Валера искусно выкопал из песка маленькую дощечку – все. Баркасы стояли, наклонившись набок – кто-то бродил вдалеке по этому полю – горизонт блестел серебряной нитью.

Этот горизонт тоже был на эскизе. Такая линия горизонта из натянутой толстой рыболовной резинки – из магазина «Охотник» в Москве. За эту резинку я предложила поместить архивные письма, фото из истории Юриной жизни. История героя «Бермуд» – это часть личной истории автора.

Ветерок, солнце, сентябрьская жара, официанты разносят устриц, вино в кувшинчиках и всякое морское. Тут же магазинчик с рыбой и раковинами во льду. Пустые устрицы тоже пойдут в декорации.

Обедаем. Наслаждение. Проехали двести километров, а «декорации» нет. Аннушка пошла на разведку. Садимся снова в машину, еще немного, ну вот – то, что вам надо? Тело Анны ложится плашмя на песок. Вокруг выросла уже китайская стена из голубых и черных огромных мешков. Водоросли – шесть мешков, песок – два мешка, белый с ракушками – чудо! Доски, корневища, вымытые морем сети с приросшими ракушками.

Тащим еще и еще. Надо торопиться – есть еще другой залив, и там вода близко подходит к берегу – можно искупаться. Тени становятся фиолетовыми.

В машине, как в гнезде, для меня только маленькая норка. Валера весь в мешках. Анна – О! Анна (дочь Ярослава Мудрого – Анна, – основала аббатство Сан-Лис) – родители нашей Анны живут в Сан-Лисе, куда мы и отправляемся ночевать. Приехали. К Анне уже лучше не подходить. Эскиз решения сценографии – это только бумажка, а пятьсот километров за рулем – это вам не шутка.