Татьяна Спасоломская – Второе дыхание (страница 3)

И вот, мы снова в квартире Таты. Встреча ее учеников. Смотрю через квадратное окно из кухни в комнату на портрет режиссера Гриншпуна. Писала я его в Магадане в 1981 году, в комнате общежития. Окно на пятом этаже было полностью залеплено снегом. Я ходила в театр в валенках, жилете из белого кролика – мама сшила. Белый мех меня полнил, но было тепло.

Мои воспоминания прерывает голос Таты: – «Танечка, что это вы такая задумчивая?», «Думаю, как вписаться в московскую театральную жизнь после Дальнего Востока, мастерская нужна…»

И опять удача. Бенедиктову дали мастерскую на Вавилова, а его прежняя мастерская освободилась. Это – домик, гнилой, затопленный – помните мою любовь к болотам? Так вот, этот домик в «поленовском» дворике старой Москвы, на Сретенке, стоит пустой, уж очень там темно и сыро. Но мастерская числится за нашей секцией. Через два дня с ключиком захожу во двор в центре Москвы, – красиво: конский щавель, полынь и тропка (твердая) к дверце в уголке.

Такой причудливой архитектуры этот дворик – бывшие доходные дома Меньшикова. В одном из строений, говорят, жил медведь. А теперь у меня – ключ от строения 3, табличка висела перевернутой.

Как-то Тата зашла ко мне в гости, в эту мастерскую. Встала у мольберта, смотрит. И начинает подправлять портрет «Дамы с собачкой». Показывает, как убирать бытовые детали, превращать портрет в образ, доводить замысел. Я пугаюсь, можно сказать. Забираю у нее кисть, прошу больше не править – вижу, что на глазах моя картина превращается в авторскую манеру Таты. Мне стало страшно! Я прошу ее остановиться…

Когда я начала писать цветы, она тоже не одобрила и не поняла мой выбор темы.

«Цветы, – Тата говорит, – это открытки». А я говорю, думаю: «…открытки Богу». Это мое послание из маминого и папиного заветного сада.

Мыс. Лагуна. Илона Гансовская

В Суриковском институте подружились с Илоной Гансовской. Мы часто возвращались вместе после института или вечерних походов по городу. И постепенно стали близкими подругами.

Ее отец – известный писатель-фантаст Север Феликсович Гансовский. Север – седые густые волосы мохнатой шапкой, как у озорного мальчишки, длинные прямые пряди спадают на лоб и слегка на плечи. Лицо узкое, загорелое. И очень яркие, сияющие из глубины глаза.

Эта непостижимая интеллигентность и доброжелательность, какие бы тяжелые, творческие времена они не переживали. В то время его намного чаще печатали только за границей. Поэтому, он довольно часто бывал в Берлине или Польше и покупал себе большие мягкие пиджаки. Толстый белый или бархатный синий. И еще, в толстый рубец рыжий вельветовый. Это был шик.

Нам всем он тоже привозил подарки. Поскольку со временем я числилась почти родственницей, он и мне привозил по заказу белье. И я долго носила подаренный им толстый кружевной лифчик, ярко карминового цвета. «Почему такой?» – спросила я у Илоны. Она хитро посмотрела и пожала плечами.

Мама Илоны, очень деликатная и приветливая, не оставалась в гостиной, а уходила в свою комнату. Редактировать. Как и сам Север.

В доме царила тихая, доброжелательная, наполненная творчеством атмосфера. Илона впитала в себя эту тишину и порядок.

Север, как и мой папа, в те времена, делал сам мебель и инкрустировал кухонный казенный стол под ковер.

Иногда нас приглашали в кабинет. Много, очень много старинных редких книг и запах табака. У Севера, был необыкновенно своеобразный голос. Какие-то обертоны мягкие и очень структурные. Голос шел, как будто, из его глаз. Он как-то струился, как горный ручей. И ты погружалась в это журчание с каменистыми перекатами. Освежающий поток. Ты мог к нему приближаться или удаляться, но поток не иссекал.

Когда я прочитала впервые его книгу о Ван Гоге и другие рассказы, то полюбила этот мир раз и навсегда. Север иногда сидел с нами, на кухне, но я не помню, о чем мы беседовали, что он рассказывал.

В Илонке мне нравилось все, и особенно то, что мы могли подолгу молча ходить по городу. А еще были поездки на пленэр. И там случались фантастические вещи.

Вспоминается один эпизод из нашей практики. 1975 год. Дома у меня осталась с бабушкой маленькая дочка Катя. Жили мы на берегу Керченского пролива. Как-то, после обеда, мы с Илоной решили пойти к маяку. Слышали, что это совсем не далеко, в двух-трех километрах вдоль берега, и там рядом можно выйти к пансионату. На нашей базе кормили довольно скудно, и мы задумали поужинать в другом пансионате.

Снаряжение наше было нехитрое: папки с бумагой под мышку, маленькие сумочки, как косметички с карандашами, немного мелочи и рублей – на ужин должно хватить. И мы, молодые художницы – пошли одни вдоль берега, Керченского пролива к вечеру, на ужин в пансионат.

Быстро прошли первую лагуну. Берег круто уходит в небо, – неширокая песчаная полоска с пляжа. И вот, мы уже одни. Лагуна закончилась быстро, как только мы обогнули выступ берега. Далеко впереди виднелся другой мыс. Наверно, за ним маяк и пансионат, – решили мы.

И продолжаем идти – в босоножках на каблучках и легких юбочках.

Керченский пролив какой-то мутный. Вода чавкала о камни и бревна на берегу. Она больше походила на кофе с молоком, как в столовой, того вожделенного пансионата, куда мы шли.

Мыс стремительно удалялся по мере того, как мы шли в ту сторону. Лагуна плавно изгибалась, и расстояние сильно увеличивалось. Слева начинались береговые болота. Высокие камыши жестко шуршали. Но мы любовались их цветом – светло-зеленый кобальт, немного с белилами.

– Посмотри Илон, какой это божественный цвет, а песок – он как охра светлая с белилами. Давай остановимся и набросаем этюд.

И тут камыши зашевелились, распахнулись. Там кто-то лежал. И раздался голос, каким можно говорить только после 2–3х бутылок портвейна на морском солнечном берегу: – «Идите сюда к нам!».

Ветер снова зашелестел камышом. Мы подхватились и засеменили вперед. Как сейчас вижу эту картинку. Две маленькие фигурки, одна повыше, другая совсем кнопка. Вперед-вперед, к Альмутанему! – мы читали Ипполита Тэна. Это были книги из библиотеки Севера Феликсовича, и нас манило неведомое и непостижимое. Или проще, мы хотели поужинать в человеческих условиях. Нам виделся столик под крахмальной скатертью, и хотя бы, жареная свежая рыба с овощами…

Пустынная далекая дорога по мокрому песку привела нас к еще одному мысу – белые камни лежали грудами, как огромные виноградины. И мы карабкались по ним, чтобы перейти в следующую лагуну. Неожиданно мы оказались в береговой пещере, и увидели там человека. Он был почти голый, сидел в углу и читал книгу. Мы шарахнулись, но он не обратил на нас никакого внимания. На вопрос, далеко ли маяк, неопределенно махнул рукой и дал понять, чтобы мы ушли.

При спуске у меня подломился пробковый каблук, и дальше пришлось идти босиком. Когда мы спустились на полоску песка и посмотрели вперед, нам стало не по себе. Следующий мыс был ровно на таком расстоянии, как и первый. Мы решили, что маяк за ним и бодро двинулись вдоль пролива. Огромные туши осетров уже давно валялись у кромки воды и бултыхались как бревна, тихо открывая глаза и рот. Но они уже давно были мертвы. Эти тушки особенно густо лежали в том месте лагуны, где ветер распахнул мизансцену из Брейгеля. Страшно, но птицы – морские чайки, их не ели.

Следующую лагуну мы преодолели, кажется, относительно быстро. Вскарабкались на мыс и переглянулись. Точно такая же лагуна… Крутой берег – не взобраться, – отвал грунта и далеко новый мыс. Идти назад глупо. Вперед, только вперед! Жара спадала, вода золотилась, небо стало легко бирюзовым. И две маленькие фигурки – мотыльками, удалялись к следующему мысу.

Мне кажется сейчас, что за нами кто-то все время следил и толкал вперед.

Так мы шли дальше и дальше. И представляете, за следующим мысом и даже еще за следующим, не было никакого пансионата. Теперь уже была другая задача. Найти хоть какую-нибудь тропу вверх. Потому что везде – отвалы грунта, метров 20 высотой. Если карабкаться, просто засыплет.

Мы брели уже часа четыре. Вечерело. И вдруг неожиданно последний мыс оказался поросшим нежной травой, камни исчезли. И за этим зеленым взгорком открывалась прекрасная бухта, маленькие домики стояли как ульи на тонких ножках. Было абсолютно пустынно. Из-под ног наших выпорхнула трясогузка и побежала по склону, кивая головкой и хвостиком. Мы поняли как-то сразу, что еды не будет. Стояли молча на склоне, чтобы отдышаться после крутого подъема.

И тут, среди тишины, пустоты и безмолвия из моря стал медленно выходить водолаз, в настоящем огромном водолазном костюме с круглой головой. Какие-то люди появились из-за домиков и стали помогать водолазу освободиться от тяжелого костюма. Справившись с этим, двинулись вверх по крутой зеленой горе. Мы бросились за ними.

– Да что вы девочки, – пансионат работает только с 1 июня, а сегодня 30 мая, приходите завтра. И равнодушно, даже не подумали, откуда мы появились, повернулись спиной.

Зато на горе стояла газель или газик. Эта машина приехала сюда потому, что искали.

Утопленника. Машина почти отъезжала, когда мы в нее ворвались. И смогли таким образом вернуться к себе.

Вот такая романтичная была дочь у писателя-фантаста Севера Гансовского. И мне очень нравилось попадать с ней в какие-то сюжеты жизни.