Татьяна Спасоломская – Второе дыхание (страница 2)

А кто показывал нам первые западные ролики? На домашнем кинопроекторе, на стене мастерской – это было свободное эротическое кино. Чтобы ничего не боялись и ко всему были готовы.

И я не очень понимала, почему он недолюбливал прибалтийскую сценографию и всегда наши решения уводил от такого пути. Видимо, в этом ему виделось тонкое, но глубинное разрушение культуры, то, что и происходит сейчас. Эти живые голубки в клетке к «Ромео и Джульетте» – а нам, конечно, нравилось все это… Но, сколько возможно, нас старались приблизить к Традиции.

После крещения в Малаховском пруду каждый вышел на свою тропу театра – и вышло все, как задумывалось двадцать лет назад. На выставке в Академии собралась великолепная коллекция живописи и театра, большая часть которой перешла в Музей Современного искусства.

Путь к пирамидам

В Академии художеств состоялась выставка «Михаил Михайлович Курилко и ученики».

…Кресло, комната, окно, дом, улица – мелькнул фонарь, аптека осталась за углом. Город, страна, земля, все планеты, солнце, галактика, все галактики… Маленькое окошечко в мир – этюд на картоне с натуры: серо-голубое небо, сырая трава и вдалеке, на горизонте – две пирамиды. Как будто на окраине поля в Малаховке.

Там, на даче профессора М. М. Курилко, наш курс отмечал окончание Суриковского института. Двадцать начинающих театральных художников – путь в мир театра открыт. И полное чувство уверенности и защищенности – ведь мы ученики Курилко.

И вот, восемнадцать лет спустя, стою в зале Академии Художеств, около этюда с пирамидами. Вокруг буквально яблоку негде упасть – знаменитости, ученики, коллеги, академики, друзья. Нашему учителю – семьдесят пять. На стенах – его живопись, его эскизы к спектаклям. И работы пятидесяти его учеников (а всего он выпустил более ста сорока художников). Много настоящей, хорошей живописи и много настоящего, своего театра.

А секрет в том, что Михаил Михайлович никогда не учил отдельно живописи, а отдельно – сценографии. Он воспитывал Художников, поддерживая то свое, особенное, что в каждом было. И уроки его хочется назвать встречами, где невероятно важной была сама атмосфера, которую Мастер создает вокруг себя: его старинный голос, его интонация, его манера одеваться, ухаживать за дамами, держать карандаш и делать замечания, так тонко и незаметно. И только со временем, отправленные им в далекое путешествие к своим пирамидам, мы вдруг поняли, что ни один ученик никогда не исчезал из поля зрения мастера, и он, так или иначе, участвовал в поворотных моментах жизни. И сегодня он самый элегантный из элегантных гостей, окруженный своей прекрасной большой семьей и своими учениками.

Татьяна Ильинична Сельвинская – путешествие в Магадан

Долгий путь с посадками в Красноярске, Якутске – тогда еще не было прямого рейса – и вот, под крылом самолета кипящее море – ужас! Мы садимся в волны! Нет, это застывшее кипение земли, поросшее мягкой зеленью. Ниже, ниже. Вот мы в котловине, сопки немного выше, – и вот аэропорт – долина среди сопок в шестидесяти километрах от города.

Сентябрь, темная ночь, похожая на южную. Свет прожекторов выхватывает из темноты лиловое море иван-чая. И директор театра, совершенно южный человек с черными усами и в черных очках, и совершенно северный белый главный режиссер театра, встречают (рейс с материка прилетел с большим опозданием) нас – Т. И. Сельвинскую и меня – двух театральных художников. Одна уже опытная и знаменитая, что уже выглядит фантастикой! Ведь Тата – наша первая наставница, еще по училищу 1905 года. Она преподавала нам театральную композицию.

В училище ее почему-то назвали Маху. Театральная композиция – это программа училища. Но Тата учила нас, прежде всего, театральному видению, передавала школу мастерства знаменитого художника Рафаила Фалька, у которого сама училась. А кроме того, ее педагогом был знаменитый художник Михаил Иванович Курилко – отец нашего наставника в Суриковском институте Михаила Михайловича Курилко. Так я попала в волну преемственности. Что ценю по сей день.

Кроме того, на вечерах у Таты мы знакомились с известными писателями, художниками, артистами, журналистами. Так, незаметно, мы оказались вписаны в творческую жизнь столицы. Ее влияние и наше содружество с ней продолжалось всю жизнь. Так, например, – один из ее советов – писать портреты не с натуры – стал для меня весьма значимым. Благодаря этому мне удалось создать портретную галерею друзей, художников, режиссеров и в том числе портрет самой Таты на берегу Магаданской бухты. Тата покинула нас, улетела в далекие края, а ее портрет хранится в коллекции Бахрушинского музея.

Все это было впереди. И многое из того, что состоится я еще и представить не могла, когда прилетела вместе с ней в Магадан.

Но, это все впереди…

…Два монтировщика дотащили мой огромный чемодан – теплые вещи, книги, фотографии, краски до моего нового жилища. Четвертый этаж, маленькая комнатка в общежитии Управления культуры, хозяйка – бурятка. Было там всегда тихо и пусто.

И только, вдруг, на несколько дней, приезжали с дальних краев, с трассы на семинары группы. Если мужчины – то привозили много икры, выпивали и пытались ухаживать. Если женщины – то угощали горячими супами и много стирали – вся и всё, плащи, куртки, платья. Все, что у них, видимо, было. Горячая вода там, где они жили, была редкость.

Помню, как мы с Татой пришли в гости к режиссеру театра – Юлию Васильевичу Гриншпуну.

Тата в вечернем туалете, в красном кресле, на красном ковре, забавно рассказывает о решении «Умки». Жена режиссера – красавица Наташа, накрывает роскошный обед. Пятилетний Никита – на кухне, выглядывает озорно из-за двери в гостиную, Юлий – старший сын, что-то наигрывает на рояле. Моби – коричневый пудель, тормошит меня. Я сижу, остекленевшая от всего. В Москве с едой было напряжно. А тут на столе – такая невиданная икра и прочие богатства морского края!

Я потом напишу портрет рыжеволосой красавицы Наташи – «Королева Тридакна», Юлию, с телом, через которое просвечивают огни на ночных сопках, Никиту и Моби.

Самым сильным потрясением для меня стал худсовет, когда обсуждали решение спектакля «Умка». Местные жители не хотели мириться с тем, что Тата решила все в белом цвете: она исходила из того, что приметой Чукотского края были гравюры на кости. Но местные доказывали, что белый цвет – траурный. Цвет смерти. Шла борьба. Управа поддержала постановку, но я до сих пор помню свой ужас: я – главный художник, должна выступить и защитить учителя. Знаю что сказать, но язык присыхал к горлу – так и не выступила. Но переживала очень…

Все закончилось хорошо. Тата улетела в Москву. А я осталась…

По утрам было всегда ясное золотисто-лазоревое небо, и темнели сопки, как огромные тела окаменевших гигантов. Проспект К. Маркса уходил куда-то вдаль, а я заходила в театр, который строили заключенные ГУЛАГа. Многие из них работали в театре. Магадан – столица Колымского края – жители выглядели вполне столично. Нарядные дамы, приятные, аккуратно одетые мужчины. Стала осваиваться.

Однажды, ближе к вечеру, я пошла к Нагаевской бухте. От дома это было минут десять. Два-три барака, спуск, поворот – и вот, я вижу незабываемую картину: свинцовая вода, вдалеке двумя мордами утопают темно-сиреневые сопки, очень высокое небо, и пустынно… Спустилась по песчаной тропинке с крутого берега к воде. Вокруг заросли пижмы, иван-чая – говорят, что в июле-августе здесь жара, но весь лед все равно не тает.

И вот я – совершенно одна в этом городе. Иду по кромке бухты – от края до края километров пять. Будний вечер. Никого вокруг. Никого. Только какие-то мальчишки с косогора скатываются на берег и куда-то исчезают. Сижу на белом, омытом Охотским морем дереве. Рядом был костерок. И лежит бутылка из-под Плиски и фужеры. Так в Магадане распивают на троих.

Люди спокойные, очень добрые. В автобус на конечной остановке набилось много народу. Возвращаются из порта, с работы. Уже темно. А я с букетом, с какой-то корягой, в зеленой шляпе, в зеленом велюровом пальто и сабо с золотыми носами – главный художник!

В комнатке я уже не одна. Стены быстро заполняются портретами на фоне суровых магаданских пейзажей.

Первый снег выпал в конце сентября, огромными пушистыми хлопьями. И падал как в кино, пока все не покрыл толстым белым одеялом. И наступила зима. Окно плотно залепило снегом. И уже не видно было дальних снежных верблюжьих горбов – за ними был Ледовитый океан…

Зарплата у меня была большая. В Москве трачу, не задумываясь – в ресторанах и магазинах. Оставляю маме и дочке (ей шесть лет). Она осталась с бабушкой, а я оформляю спектакли в Магадане, Хабаровске, Комсомольске, Владивостоке, Красноярске – год, два, три, четыре…

Работая в Магаданском театре, я участвовала в ежегодной московской выставке «Итоги театрального сезона». На очередной выставке, главный художник Большого театра Николай Николаевич Золотарев заметил мои эскизы и спросил у моего педагога, профессора Курилко, чьи эти замечательные эскизы. И учитель ответил: – «Это моя выпускница, которая работает главным художником Хабаровского музыкального театра» – я к тому времени уже перебралась туда. И Золотарев сказал: – «Надо девочку спасать!». И, таким образом, я оказалась на двухгодичной стажировке в Большом театре.