Татьяна Солодкова – Руины веры (страница 3)

Невесело усмехаюсь. Папа, ты любил Верхний мир, а не весь Аквилон. Всего Аквилона ты никогда не видел…

Хотя, конечно, это несправедливо. Тюрьмы для тех, кто не в силах оплатить свое содержание, располагаются в Нижнем мире. Поэтому за четыре последних года мой отец должен был вкусить все разнообразие Аквилона до дна.

Встаю, подхожу к умывальнику. Вода ледяная. Зеркало грязное. Провожу по нему ладонью, стирая грязь, а потом ополаскиваю руку. Из очищенного участка зеркала на меня смотрит сероглазый подросток, и эти глаза слишком велики для худого лица с острыми скулами и впалыми щеками. Подросток… Из-за постоянного недоедания выгляжу младше своих лет, а ведь мне скоро семнадцать. В Верхнем мире так выглядят в четырнадцать, а таких тощих, наверное, и вообще не найдешь.

Решительно отхожу от зеркала. Полюбоваться там нечем.

Делаю круг по камере, размышляя. Вчера меня притащили сюда и заперли. Никаких допросов, никаких признаний. А значит, что все это ждет меня сегодня. Не волнуюсь и даже не испытываю особого интереса, что со мной сделают за покалеченного Боба. Угрызений совести не чувствую. Но знаю, в Нижнем мире за лишение человека глаза наказание может быть даже суровее, чем за убийство. Потому что зрение важно для производства и влияет на трудоспособность, а сама человеческая жизнь здесь не в цене.

Делаю еще несколько бессмысленных кругов и снова усаживаюсь на койку, опускаю лицо на ладони. Руки пахнут затхлой водой, фыркаю и убираю ладони от лица.

Щелкает замок, и дверь с неприятным скрипом ползет в сторону. На пороге появляется охранник в сером комбинезоне. Это рослый молодой детина с соответствующим его должности и положению взглядом – смотрит на меня как на пустое место, едва ли замечая вовсе.

– На выход, – у него оказывается хриплый голос, то ли от болезни, то от большого количества сигарет. Сигареты – прерогатива Нижнего мира, в Верхнем никто давно не курит. Последние пятьдесят лет это считается увлечением плебеев, аристократы слишком дорожат своей жизнью и здоровьем.

Встаю, поправляю кепку, опускаю руки в карманы и послушно выхожу из камеры.

– И без глупостей, – предупреждает меня.

Не отвечаю. Каких глупостей он от меня ждет? Попытки побега? Это даже не смешно – мне не дадут покинуть и этаж.

Мы идем длинными коридорами. Я впереди, мой проводник сзади. Шагает молчаливой тенью, только изредка открывает рот, чтобы сказать, куда повернуть. Меня это устраивает, если уж взбредет в голову пообщаться, точно подыщу себе собеседника поприятнее.

Мы останавливаемся перед очередной дверью, такой же серой и безликой, как и все здесь. Охранник прикладывает ладонь, и дверь ползет в сторону, открывая не слишком большой, зато ярко освещенный кабинет. Свет, льющийся с потолка, такой яркий, что приходится зажмуриться. Чувствую себя кротом, не привыкшим к свету. Днем я на улице не бываю, а в помещениях всегда экономят электричество, и даже на наш огромный цех на заводе под потолком горит не более десяти лампочек.

В кабинете двое: один молодой, здоровый, плечистый, в таком же сером комбинезоне, как и тот, который сейчас стоит за моей спиной, второй – значительно старше, меньше, худее и в синем. В Нижнем мире все худые из-за недоедания, но этот тип другой. Маленькие злые глаза смотрят на меня, будто я отвратительная букашка, усевшаяся на его сапог. Понимаю, что он худ и сгорблен от своей злобы и ненависти ко всему живому, а вовсе не из-за лишений.

Синий здесь явно главный. Один властный кивок – и крючковатые пальцы моего провожатого больно впиваются в мое плечо и силой усаживают на стул возле такого же серого, как и всё, стола. Молчу и не сопротивляюсь. Что может подросток против троих, пусть один из них и не отличается атлетическим телосложением?

Усадив меня, конвоир так же молча покидает кабинет, а дверь за ним закрывается. Остаюсь с двумя обитателями помещения, и ни один из них не выглядит дружелюбно.

На столе нет ничего, кроме одиноко лежащего на нем планшета. Синий подходит, берет его в руки и гнусавым голосом зачитывает кусочек из моего досье:

– Кэмерон Феррис. Дата рождения: 29.02.2621. Пол: мужской. Особые приметы: родимое пятно слева под ребрами… – На этом он останавливается и выразительно приподнимает бровь. Не успеваю и моргнуть, как меня снова силой ставят на ноги, а затем задирают рубашку. Синий противно причмокивает губами. – Да, пятно есть, – констатирует он. – Сади обратно!

Серый давит мне на плечи, заставляя опять плюхнуться на твердый стул. Смотрю на Синего, даже не пытаясь скрыть ненависть во взгляде.

– Зачем ты напал на Роберта Клемменса? – задает вопрос старший.

К чему этот спектакль? И я, и он понимаем, что мои показания ничего не значат. Боба боится весь цех, все они скажут, что Боб – невинная жертва, дабы им не прилетело от него в ответ. А я – уже дело решенное.

Тем не менее отвечаю:

– Это была самооборона.

Здравый смысл подсказывает, что лучше молчать, иначе каждое мое слово может и будет использовано против меня… Нет, не в суде, а здесь и сейчас. И если не выйду из допросной, никто не удивится. Сопротивление стражам порядка – частая эпитафия в наше время.

Проклинаю себя, надо было все-таки заткнуться, потому что при моих словах Синий расплывается в хищной улыбке.

– А Роберт говорит, что все было наоборот. – Он стучит пальцем с неровно остриженным ногтем по планшету, в котором, очевидно, сохранены показания. – Ты подкараулил его и напал. То же самое подтверждают остальные работники цеха.

На этот раз мне хватает ума промолчать. Казнят или упекут пожизненно за решетку, как папу, но мои слова точно ничего не изменят. Мама в таких случаях говорила: «Бог им судья». Но вот только в Бога я верю теперь еще меньше, чем в справедливость.

Синий устало вздыхает, а его взгляд неожиданно смягчается. Он кладет планшет на стол и толкает ко мне.

– Приложи ладонь, этим ты подпишешь признание. – Не подпишу – мне отсюда не выйти, прекрасно это осознаю. Уже поднимаю руку и заношу ее над планшетом, как он продолжает: – Признание в нападении и причинении особо тяжких телесных повреждений Роберту Клемменсу и убийстве Мориса Рамзи.

Моя ладонь зависает в воздухе.

– Какого черта… – шепчу, чувствуя, как подкатывает к горлу. Мо, черт вас дери… Мо! За что?!

– Ну же! – прикрикивает Синий. А я слышу шорох за спиной: Серый с готовностью подходит ближе.

Поднимаю глаза.

– Я. Ничего. Не подпишу, – четко произношу, чеканя каждое слово.

Да, отвертка в глазнице Боба – моя заслуга, моя вина, если им угодно. Неважно, кто начал, кто ответил. Пускай. Приму не моргнув. Но Мо… Кто знает, за что расправились с ним. Ощущаю укол совести, которая настаивает, что я – главная причина его смерти. Сглатываю. Пускай косвенная причина и все же на моих руках нет его крови. Признание я не подпишу, как бы ни выбивали.

Тут же прилетает откуда-то со спины и слева. Челюсть обжигает огнем. Если бы не стул, валяться бы мне на полу, но удается остаться в вертикальном положении. Цепляюсь в сиденье так, что белеют костяшки пальцев. Еще вчера рассеченная губа снова лопается, по подбородку течет горячая струйка.

– Подписывай!

Синий подвигает планшет ближе, а грубая клешня Серого пригибает меня за шею к столу, так, что практически утыкаюсь носом в экран. Несколько алых капель падают и растекаются по гладкой поверхности.

– Черта с два, – хриплю, но сдаваться не собираюсь. Решили быстренько закрыть дело об убийстве и получить награды? Нет уж, чужое на себя не возьму. Пусть ищут потом третьего, на кого повесят еще и мою смерть.

Меня снова бьют. На этот раз не удерживаюсь, падаю на пол, еле успеваю подставить руки, чтобы не разбить лицо окончательно. Тем не менее осознаю, что бьют в четверть силы. Ибо, ударь этот громила в полную, меня бы тут уже не было.

Как только падаю, меня не трогают, ждут, когда встану. Мне бы лежать, но упрямо поднимаюсь. Медленно, не спеша, не спуская глаз с Синего, который руководит экзекуцией. А потом нагло сплевываю кровь прямо на пол.

– Ах ты! – возмущенно восклицает Серый (видимо, мыть полы в допросной – его обязанность), замахивается снова, но не успевает: дверь ползет в сторону.

На пороге появляются двое. Они тоже в синем, но другого оттенка. И форма их с иголочки и сидит идеально, облегая спортивные фигуры, будто сшита на заказ. Кроме того, у них аккуратные стрижки, и кожа на лице не обветренная, как у местных.

«Верхние», – проносится в голове.

Вновь прибывшие тоже не выглядят дружелюбно, особенно глаза первого, светловолосого, так и мечут молнии. Удивленно понимаю, что гнев направлен не на меня.

– Что здесь происходит?

Блондин даже не повышает голоса, но допрашивающие меня тут же сникают. Серый вообще играет в немую статую и смотрит только в пол, а Синий таки находит в себе силы ответить старшему по званию, да еще и «верхнему»:

– Мы ведем допрос… сэр.

– Вижу, – бросает Блондин, точно сплевывает, и кивает сопровождающему его брюнету помладше в мою сторону. – Забирай, машина ждет.

Вот теперь и я теряю дар речи. Кто они, и что им от меня нужно? Неужели… Нет, тут же давлю эту мысль на корню. У меня есть дядя, папин родной брат, дядюшка Квентин. После ареста отца он приходил ко мне в приют и клятвенно обещал забрать, как только сможет. Говорил о проблемах с деньгами, что сам еле умудряется удерживаться в Верхнем мире, но как только сможет… Как только деньги позволят… Как только…. Как только рак на горе свистнет, кажется, так говорили на Старой Земле. Кроме того одного памятного раза, дядюшка Квентин больше не пришел ни разу. Очевидно, рак на горе, так и не просвистел победную песнь…