Татьяна Солодкова – Руины веры (страница 2)
Снова звенит гонг. Обед завершен, все должны вернуться на места. По правилам ровно через пятнадцать минут после гонга станки обязаны заработать.
Пятнадцать минут – это много. Боб и компания думают так же. Вижу их, когда они притормаживают на выходе из столовой. Значит, Мо не соврал: ждут меня.
Бросаю на них взгляд и быстро отворачиваюсь. Нечего давать им раньше времени сообразить, что знаю об их планах.
Меня уже избивали. Ровно девятнадцать раз. В первый год моей работы на заводе. Но когда «весельчаки» поняли, что я не буду ни плакать, ни просить пощады, оставили в покое. Просто так калечить кого-то не в их правилах, весь интерес – заставить жертву валяться в ногах и умолять под всеобщий гогот.
С тех пор прошло уже больше трех лет. Появились новые здоровяки. Тот же тяжеловес Боб, еще не видевший своими глазами, как я молча сплевываю кровь и, шатаясь, поднимаюсь на ноги, даже не подумав никого ни о чем умолять.
Мне не нужны конфликты. Нет, это не страх боли. Физическая боль – ничто, кости срастаются, синяки заживают. Просто не хочу связываться, не хочу кому-то что-то доказывать. Тогда, четыре года назад, когда мой мир дал трещину и перевернулся с ног на голову, мне хотелось доказать, что я не сломаюсь. Было желание отвоевать свое место под солнцем, добиться уважения… Вот только теперь понимаю, что уважение таких, как они, ничего не значит. По крайней мере, для меня.
Пытаюсь избежать потасовки. Сворачиваю в другую сторону. Пробегаю через кухню, чтобы выйти через запасной выход. Старая Сальма замахивается на меня полотенцем, ругается, но скорее для проформы, чем действительно зло.
Не радуюсь, не праздную успех, потому что понимаю: это только начало. Если эти увальни вбили себе что-то в голову, то не успокоятся, пока не добьются своего.
Рабочий день продолжается, но теперь каждый нерв натянут как струна. Ловлю на себе взгляды Мо. Несколько раз кажется, что он хочет со мной заговорить, но не даю ему такой возможности. Что может мне посоветовать парень, который сам регулярно служит куклой для битья?
Обвинения в адрес моего отца – всего лишь отговорка, повод, чтобы прицепиться и хоть как-то оправдать свои действия. «Таких, детей преступников…» – против воли так и звучит в голове, хотя знаю, что отец куда меньший преступник, чем те, кто окружает меня теперь.
Нет, не хочу об этом думать. Отгоняю мысли усилием воли, как и много раз за эти проклятые четыре года. Пытаюсь сосредоточиться на работе. Руки снова летают над конвейером, будто живя своей собственной жизнью. Стараюсь абстрагироваться и не думать ни о чем. Потому что иначе просто захлебнусь ненавистью к себе и окружающему миру.
А потом рабочий день заканчивается. Все начинают двигаться к выходу, где в точности повторяется утренняя процедура: скан ладони, имя, досмотр.
Вижу, как Боб, Глен и еще двое из их компании специально пропускают людей вперед, чтобы дождаться меня. Мне удалось сбежать из столовой, но на улицу нет черного хода. По довольным ухмылкам понимаю, что на этот раз не убежать. Даже если Бобу и говорили, что бить меня неинтересно, такие, как он, не верят на слово. Они хотят увидеть, проверить, убедиться, а еще лучше – сломать.
Между мной и поджидающей бандой толпа людей, но кажется, будто мы одни в совершенно пустом цехе. Вижу, как Боб смотрит на меня в упор и улыбается, демонстрируя недостаток передних зубов. На этот раз не отворачиваюсь, смотрю на него так же прямо, как и он на меня. Глен вздрагивает, увидев выражение моего лица, что-то шепчет Бобу на ухо, но тот только отмахивается и манит меня пальцем к себе. Сегодня Боб хочет повеселиться, и меня явно выбрали как главное блюдо.
Меня били девятнадцать раз. Тогда казалось, что, если буду вести отсчет, это придаст мне сил. Сейчас понимаю, что в этом была доля истины, потому что двадцатого раза не будет. Четыре года назад у меня была надежда. Но мне больше не двенадцать, и я точно знаю, что мне нечего терять.
Не оборачиваясь, протягиваю руку назад, беру с полки отвертку и опускаю в карман широких штанов. Мне не дадут вынести отвертку на улицу, но это и не нужно. Если выйду отсюда, то сумею сбежать и она уже не понадобится. Но если этот квартет меня остановит…
Выпрямляю спину и иду к выходу. Боб и компания отходят от дверей, двигаются ко мне навстречу.
– Кэм, – приветствует меня главарь.
– Боб, – отвечаю.
– Хорошо, что не убегаешь…
Потирает сбитые кулаки, чуть оборачивается, оценивая количество оставшихся в цехе людей. Правильно мыслит: охрана далеко, слишком многие еще не успели выйти, они служат живой стеной, закрывая обзор. Вот только даже Бобу невдомек, что увидь Билли, что происходит, все равно не сойдет со своего поста. Слишком уж дорожит местом привратника и ни капли не дорожит другими людьми.
– Давно присматриваюсь к тебе и хочу познакомиться поближе.
А затем его огромная ладонь недвусмысленно накрывает место пониже ремня.
Вижу сочувствующий взгляд Мо и окончательно понимаю, что слухи не врут: Боб любит мальчиков. Черт, мне казалось, бедолагу всего лишь избивают…
– Что, он тебе уже надоел? – отвечаю с вызовом, мотнув головой в сторону долговязого Мо. Тот тут же теряется в толпе.
– Податливые утомляют, – глубокомысленно выдает здоровяк и делает шаг ко мне. – А ну-ка, парни, держите его.
Глен отчего-то бледнеет.
– Боб, может…
– Или ты или он, – отрезает тот.
Глен тяжело сглатывает, вид у него затравленный. Он правда против этой затеи.
Зря Боб не слушает Глена, который проработал со мной бок о бок все эти четыре долгих года. Зря…
Двое идут на меня. Все равно что все четверо. Я меньше каждого из них как минимум вдвое.
Уворачиваюсь от первых ударов, ухожу в защиту, бью ближайшего в коленную чашечку. Второй ошалело пятится: удивлен и растерян. Мое сопротивление не способно их остановить, но застает врасплох.
Боб злится и прет на меня. Не успеваю, у него слишком длинные руки. И тяжелые. Меня сносит с одного удара и отбрасывает назад на полметра. Голова взрывается адской болью, и все силы уходят на то, чтобы не потерять сознание.
Боб нависает надо мной, привычным движением переворачивает лицом вниз, тянется к ремню на штанах.
Все еще часто моргаю, в ушах стоит звон. Поворачиваю голову и вижу прямой взгляд Билли от входа. Толпа рассеивается, и он все видит. Но не делает ни малейшей попытки помешать.
– А говорили, крутой, – сопит Боб, справившись с моей пряжкой.
Еще одна добыча, еще одна жертва в его коллекции.
Вот только я не собираюсь быть жертвой. Мне уже нечего терять, кроме чувства собственного достоинства.
Нащупываю отвертку в кармане. Покрепче перехватываю рукоятку. А потом изворачиваюсь под пристраивающимся надо мной Бобом и бью его прямо в глаз. Отвертка не слишком большая, ее недостаточно, чтобы пробить мозг и убить, но и ее хватает, чтобы Боб навсегда простился с глазом.
Неудавшийся насильник орет так, что, мне кажется, трясутся стены. Скатывается с меня, зажимая глазницу. Между в ужасе растопыренных пальцев торчит рукоятка. Хлещет кровь. На мне брызги.
Губы сами собой растягиваются в улыбке. Это больно, потому как нижняя разбита, и на подбородок стекает моя собственная кровь.
Я пока не в силах встать, в голове еще звенит. Просто отползаю по бетонному полу подальше, чтобы раненый не наступил на меня в своей агонии. Слышу топот бегущих ног, крики.
Что ж, пожалуй, мне удалось привлечь внимание охраны…
Мысль проплывает где-то на грани яви и забытья, а с губ срывается нервный смешок. Кажется, у меня истерика.
Последнее, что помню, это как застегиваю ремень на штанах негнущимися пальцами. А потом двое охранников берут меня под мышки и волокут к выходу.
Глава 2
Сколько еще меня будет преследовать этот сон? Годами, изо дня в день вижу эту девочку и ее родителей. Девочку, которая умерла много лет назад…
Придя в себя, еще несколько минут лежу не поднимая век. Сон такой яркий, а когда открою глаза, снова увижу мрачный холодный мир, в котором живу. Не хочу.
А через минуту понимаю, что мне слишком тепло, как никогда не бывает в моей комнате в общежитии. Воспоминания вчерашнего дня обрушиваются шквалом: улыбки Глена, сочувствие Мо, Боб, отвертка… Пожалуй, отвертка
Наконец открываю глаза и рывком сажусь на жесткой койке. Смех девочки из сна все еще звенит в голове, и приходится ею хорошенько встряхнуть.
Я в камере без окон и с наглухо запертой дверью. Здесь по-настоящему тепло и никого нет. Следственный изолятор всегда представлялся мне огромной комнатой с решетками, в которой много других и непременно опасных людей. Но тут нет ни решеток, ни опасностей – только я. А еще здесь тепло.
Наша планета не зря называется Аквилон, в честь римского бога Северного Ветра. Тут не бывает лета в том смысле, в каком его понимают на других планетах. Лето у нас – это плюс пять, зима – минус тридцать и ниже. Жители Нижнего мира радуются и такому лету, не понимая, что бывает иначе. Мне повезло, я знаю, что такое настоящее лето. С родителями мы много раз покидали Аквилон и путешествовали. Однако у них никогда не было и мысли распрощаться с родиной и переехать. Они любили Аквилон, особенно папа.