Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 27)

– В этом месте нет красивых людей, Нана. Только люди, которым есть что рассказать. – Он положил ладонь ей на плечо. – Ты – герой, и твою историю мир должен знать.

– Я ничего не сделала. Меня полжизни волокли лицом по грязи и потом отпустили, – сказала японка. – И теперь люди хотят узнать, какой у этой грязи был вкус?

Шампанский усмехнулся.

– Можешь считать так. Но я хочу дать тебе одно обещание. – Он подвинулся ближе. – Через семь месяцев, когда мы покажем твой виртрет в Сеуле, ты удивишься тому, сколько красоты в тебе увидят окружающие.

Нана вздохнула и отвернулась. Затем протянула ему кулак с оттопыренным мизинцем.

– Кто нарушит слово, тот проглотит тысячу иголок.

Большинство виртретистов сошлось бы во мнении, что создать конкурсную работу за семь месяцев можно лишь с помощью магической силы. К счастью, Шампанский располагал ее ближайшим аналогом – репутацией. Уже на следующий день после приезда в Москву его телефон разворотило письмами и звонками. Все российские лаборатории, располагающие суперкомпьютерами, спешили предложить свои услуги за шанс засветить свой логотип на крупнейшей международной выставке. После коротких раздумий Шампанский решил вернуться к корням – то есть на Воробьевы. Декана психокомпьютерного факультета МГУ он обнаружил за партией гигантских шахмат на берегу Можайского водохранилища и уже на следующий день получил в свое распоряжение лабораторию, две квартиры на Чистых и комнатку в общежитии главного здания – там предстояло жить Нане. Еще через два дня на землю отечества ступила Лиз Рид – нью-йоркский терапевт, с которой Шампанский неизменно работал больше десяти лет.

Первый месяц ушел на то, чтобы составить программу анализа под уникальность Наны. С любыми сбоями оборудования и задержками в бюджете Шампанский расправлялся решительно и быстро: тяжело топая по линолеуму, он поднимался в кабинет декана и грозился забрать проект в Нижний Новгород. С тех пор как Москва вступила в Евросоюз, регионы начали кормиться денежным эквивалентом раненой национальной идентичности: конкуренция выросла, и угроза работала. Очков дружбы Шампанскому это не добавляло, но техники и бухгалтеры сию минуту вырастали за его спиной.

Нана тоже без дела не сидела: она проходила процедуру копирования памяти. Восемь часов в день она просиживала в подсобке лаборатории в шлеме, пристегнутая к стене толстыми черными проводами, идущими в подвал к гудящей ЭВМ. Никаких специальных действий и дум от девушки не требовалось, и подсобку временно превратили в комнату отдыха с диваном, плазменной панелью и игровой приставкой. Утром Лиз приносила в комнату свежие журналы, еще дважды – еду из столовой. В эти короткие встречи женщины ненавязчиво знакомились друг с другом.

Рутина могла доконать кого угодно, но Нана была неуязвима: она сносила любые неудобства и скуку без единой жалобы, и даже редких наград за хорошую работу было достаточно, чтобы вернуть ее в бодрое состояние духа. Не смущало девушку и то, что небольшую сетку электродов нужно было носить за пределами лаборатории. Как быстро выяснил Шампанский, затылок Наны был рассечен широким шрамом от удара дубинкой, и капюшоны с милыми шапочками были неизменным атрибутом ее гардероба. Вечера Нана проводила в компании студентов общежития: они поднимались на крышу главного здания и пили пиво, глядя на правильные формы Большого газона и дальше – за изгибом Москвы-реки – на стадион Лужники, над которым в летнее небо били, танцуя, лучи прожекторов.

В июле просиживания в подсобке наконец сменились сеансами анализа в специальной комнате с зеркалом Гезелла. Нана, обвешанная легкими датчиками, садилась на стул, а Лиз устраивалась за ее спиной с планшетом. Во время разговора датчики считывали реакции организма и одновременно помогали камерам в углах комнаты записывать трехмерный образ модели. За ходом сеанса и работой суперкомпьютера, обрабатывающего многоканальный поток данных, Шампанский следил на промежуточной станции в соседней комнате.

Лиз Рид была хороша в своем деле. Это была рано постаревшая сорокалетняя женщина, отказывающаяся закрашивать седину и носить неудобную обувь. Вид ее излучал спокойное благодушие и одобрение. Она никогда никуда не спешила, но всегда приходила вовремя и сохраняла своеобразную невесомость, очень уместную в ее профессии. Она также не задавала виртретистам лишних вопросов.

Шампанский сразу дал Лиз понять, что хочет как можно дольше откладывать работу с травматическим опытом Наны. В картировании личности восходить следовало по спирали от счастливых воспоминаний детства и юности, тем дружбы и любви к более тяжелым, многоликим отношениям с родителями, к первому опыту насилия и лишь затем к событиям последних, свежих лет. Такой траекторией Шампанский намеревался избежать формирования жестких смыслов в психике Наны и превращения ее в обычный сборник рассказов к моменту финальной калибровки виртрета. Разбор пережитого с психологом неизбежно помог бы девушке разобраться в себе и прийти к единому знаменателю: этот эффект Шампанский намеревался свести к минимуму любой ценой.

В профессионализме Лиз он не сомневался, да и держать руку на пульсе тут ему было легко. Но в свободное время на рефлексию и рассказ о пережитом Нану мог сподвигнуть кто угодно. Поэтому Шампанский старался взять под контроль как можно больше досуга девушки, засорив ее мысли летучими и пустыми впечатлениями. Он возил ее за город и знакомил с друзьями, покупал ей билеты на рок-концерты и водил в кино на блокбастеры. Все люди, с которыми Нана встречалась по его умыслу, были предупреждены – не говорить с японкой о пережитом; и с самой Наны он под ложным предлогом тоже взял зарок. Но, несмотря на все усилия, лежа вечером в кровати, он невольно представлял, как она, засыпая, вспоминает унижения и боль, так и этак раскладывает калейдоскоп впечатлений, превращаясь во все более плотную смысловую структуру… и его душа холодела от страха.

К его счастью, Нана всю жизнь пренебрегала уборкой на чердаке. Какого бы ее воспоминания Лиз ни касалась на сеансах, оно был темным и неясным и давалось девушке с большим трудом. Нана мямлила и спотыкалась, противоречила себе, пытаясь распутать клубок образов и чувств. В минуты смятения у нее сильно дрожали руки. Лиз помогала ей ровно до тех пор, пока компьютер не считывал ключевые параметры, а затем сразу отступала, оставляя Нану на полпути к пониманию себя, и переключала ее внимание на что-то другое. По экрану промежуточной станции неслись строчки цифр и слов; кулеры оглушающе выли, охлаждая перегруженные сервера. Шампанский думал, что следует поднять Лиз гонорар.

В сентябре он начал запускать первые симуляции виртрета. На экране возникало неестественно кривляющееся лицо Наны (модель мимики пока была плохая), и Шампанский задавал ему пробные вопросы – например, о родителях. О них виртрет, подобно оригиналу, старался говорить только хорошее. Родители отдали Нану в лучшую школу, платили за уроки английского и всегда давали деньги на обновки. Им всегда было интересно, что думают ее друзья. Они запрещали ей общаться с мальчиками, потому что боялись за ее будущее. Они кричали и оставляли ее без ужина, когда она приносила домой четверки, потому что желали ей лучшего. Почему же, несмотря на горячую любовь, ей так трудно было попросить их о помощи, когда шантажисты начали требовать от нее немыслимые вещи, когда можно было еще сохранить хоть осколки, хоть крупицы чести? Противоречия растаскивали Нану по швам; она виновато улыбалась и шмыгала носом. По крайней мере, именно это видел Шампанский в протяжных паузах виртрета, представляя горящую софитами сцену Сеула. Откинувшись на стуле, он от радости хлопал в ладоши.

Беда грянула в ноябре.

До фестиваля оставалось полтора месяца, и Шампанский готовился к верификации. По протоколу, с самого начала работы все данные о Нане автоматом записывались на особый сервер, расположенный на территории факультета. Доступа к серверу у виртретистов не было. В случае подачи заявки на конкурс архив данных с печатью университета пересылался в судебную комиссию. На его основе судьи выносили суждение о подлинности и соответствии. В этом и состояла верификация.

Состоянием кода Шампанский был доволен: пробные разговоры с виртретом (даже на самые отвлеченные, никогда не обсуждавшиеся на сеансах темы) уже шли гладко и, несмотря на изменчивость оригинальной Наны, предсказывали ее реакции в солидном проценте случаев. Решительным шагом следовало наконец отправиться в свежие пласты психики Наны – последние годы, проведенные в рабстве. Путь в этот опыт, по мнению Лиз, должен был пролегать через размышление о друзьях – двух девушках, с которыми Нана делила страдания большую часть страшных лет и которых, рискуя жизнью, вытянула за собой на свободу вместе с другими. В разборе этой истории Шампанский готовился получить финальный аккорд: трепетный, исступленный порыв к борьбе, обнажающий скрытую силу и героизм японки. Качества, которые покорят неприступный Сеул.

Однако у судьбы были на этот счет другие планы. Нана особенно глубоко ненавидела Терезу. Пользуясь физической силой, та часто отбирала у нее еду и не стеснялась сваливать на нее лишние обязанности. С китаянкой Чанчунь контакт просто не сложился: та плохо говорила по-английски и испытывала скрытую, с дедовской кровью впитанную неприязнь к японскому народу. Отстраненность и даже враждебность Наны к сестрам по несчастью были необычайно стойкими. Под давлением Лиз сквозь мрачную озлобленность пробивались не ручейки любви и сострадания, а новые воспоминания об обидах и склоках. Героический порыв все никак не происходил, не было даже душевных колебаний, и с каждым часом машина училась видеть в Нане совсем не то, что нужно было Шампанскому.