Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 26)

– Я сначала решила, что вы художник, мистер Шампански, – сказала Нана. – Люди вокруг именно так говорят о вас. Но вы лишь помогаете машине создать копию человека. Значит, вы скорее… Какое слово для shokunin… мастер?

– Ремесленник? – Шампанский неоднократно слышал этот комментарий от журналистов, но и в этот раз почувствовал себя задетым. – Фотоаппарат делает снимок реальности для фотографа. Значит ли это, что работа фотографа не имеет ничего общего с искусством? Разве в решении сделать снимок нет артистического видения? А в постановке, ракурсе и свете?

Уловив его раздражение, Нана промолчала.

Тем временем они вошли в первый выставочный зал. Он был длинный и узкий, выкрашенный в неровные черные и белые полосы, как бок зебры. На черных полосах у стен стояли маленькие темные кабинки; чередуясь с ними, на белых располагались низкие подиумы со стульями. На одном из стульев боком к залу всегда сидел полупрозрачный виртрет, а напротив него – один или пара живых гостей. Позади собеседников на белой стене горели проекции реалистичного антуража: библиотечные шкафы, столики летнего кафе на берегу реки, гербы и тяжелые портьеры правительственного кабинета, барная стойка с хмурым барменом, протирающим стаканы, и даже объективы видеокамер, как на съемке телешоу. Антураж, как легко было догадаться, задавал контекст беседы.

– В закрытых кабинках то же самое, но интимнее, и не проектор, а полноценная виртуальность. Такое для виртретов покруче делают, – объяснил Шампанский. – Пойдем послушаем.

Он подвел девушку к одному из подиумов, вокруг которого собралась группка слушателей. На стену проецировалось окно скоростного поезда с плывущим за ним заснеженным холмистым пейзажем. Сидящий на стуле виртрет был грузным мужчиной в голубом пиджаке без галстука; у него были ласковые глаза, обведенные густыми бровями в форме буквы «З». Перед ним на стульях почтительно вытянулись два бритоголовых подростка спортивного вида. Шампанский указал Нане на экраны у подножья сцены. На одном была дана краткая биография виртрета – Вардана Азнецкого, бывшего тренера сборной России по футболу. На втором экране автоматически создавались субтитры (диалог шел по-русски).

– Как я тренировал Пантелеймонова? С помощью идей из книги «Дзен и искусство стрельбы из лука», конечно! А сам я их понял, когда пытался бить мух, – басовито рассказывал Азнецкий замершим ребятам. – Мне было семнадцать, я жил в деревне, и мне досаждали мухи. Представьте, я вижу и хочу прихлопнуть эту заразу, я делаю быстрые и точные движения, но каждый раз промахиваюсь. А все потому, что глубоко в душе я не хочу касаться кишок этой волосатой гадины, и моя ладонь тормозит ровно на те микромгновения, которые нужны мухе, чтобы сориентироваться в ситуации. Струны моей, сука, души не натянуты. И меня неизменно встречает неудача.

– Что же делать в такой ситуации? – спросил один из парней.

– Что делать, что делать! – хохотнул тренер. – Не хочешь муху трогать, чо пальцы-то тянешь! Газетку возьми или тапку! Если бежишь за передачей, но не добегаешь, ты что, обострять боишься? – Он подался вперед и нравоучительно поднял палец. – Решение найти просто, сложно в себе разобраться, смекаете?

Нана посмотрела на Шампанского, озадаченно надув губы, и тот с улыбкой кивнул в сторону соседнего экспоната. Они прошли вглубь зала, ненадолго останавливаясь у виртретов, зацепивших внимание девушки. Победительница последнего Евровидения в ярком сценическом гриме смущенно напевала «Катюшу» с тяжелым немецким акцентом: ее слушатели радостно хлопали. Напротив, на фоне рассеченного лазерами стадиона, по сцене вышагивал молодой мускулистый киберспортсмен. Его пылкий рассказ о профессиональном гейминге разинув рты слушали худощавые мальчишки со школьными рюкзаками. Рядом, невзирая на шум, седой шахматист уютно полемизировал о школах феминизма с красивой женщиной в маленьком фиалковом платье. Сам Шампанский остановился у виртрета покойного Касаткина – профессора МГУ и лауреата премии Гайрднера.

– Если оно не нужно, оно бы не существовало! – по-французски говорил ему темнокожий юноша в винтажной футболке Imagine Dragons. – И, наверное, стоит разделять творчество и искусство.

– Творчество – это очень широко, я говорю исключительно об искусстве, – отвечал по-русски вальяжно развалившийся на стуле биолог. – И вот представьте чистое искусство. Для чего его можно применить?

– Искусство дарит свежие мысли и эмоции, новый взгляд на вещи. В этом его польза.

– Так ведь это самое воздействие на человека возможно лишь потому, что орудийного смысла в искусстве нет, то есть применить, приложить произведение напрямую нельзя. Им не забьешь гвоздь и не продашь квартиру. Поэтому вы смотрите на, так сказать, объект – и у вас рвутся представления о реальности. Вы же привыкли на вещи смотреть через их функции, а тут функции нет. В этом искусство уникально.

Нана подергала Шампанского за рукав, и ему пришлось наклониться, чтобы сравняться с ее лицом.

– Этот ученый думает, что он – живой человек? – шепотом спросила японка.

– Конечно нет, – фыркнул Шампанский, распрямляясь. – Только не говори это научным фондам, а то они перестанут выдавать нищим философам гранты на решение этого вопроса. Виртрет не может даже задуматься о том, человек он или нет, – просто потому, что это не предусмотрено кодом. Виртрет – это буквально алгоритм, который вычисляет нужные слова и жесты из множества заложенных параметров. Не нужно приплетать сюда никакой чепухи вроде души. Тем более что виртрет живет только от приветствия до прощания.

– Как это?

– Так. Виртрет учится только в рамках одного диалога, потом все обнуляется, – объяснил Шампанский. – Одно время журналюги очень увлеклись идеей брать интервью у виртретов вместо реальных людей – тем более если оригинал уже умер. Но они быстро уяснили, что виртрет почти мгновенно отстает от реальности и теряет способность комментировать актуальные события. – Он покачал головой. – К сожалению, динамические виртреты требуют сумасшедших вычислительных мощностей. Плюс это этически спорно. Если виртрет носит имя модели, значит, он должен ей соответствовать, верно? Это не значит, что никто не пытается. Упомянутые тобой мафиози тратят большие деньги…

Увлекшись собственной речью, Шампанский пропустил момент, когда Нана потеряла интерес. Обернувшись, он увидел, что девушка прошла к подиуму напротив, где как раз закончилась беседа и гости раскланивались с виртретом – высокой блондинкой с квадратной челюстью, чья стройная фигура была затянута в дорогой юбочный костюм. Если Шампанскому не изменяла память, это была шведка Фрейа Хедберг, завоевавшая богатство и известность своими достижениями в молекулярной гастрономии. Дождавшись, когда гости сойдут со сцены, Нана сама взбежала по ступеням. Когда Шампанский подошел ближе, Фрейа уже с улыбкой поднималась со стула, чтобы поприветствовать японку призрачным рукопожатием.

– Ты крашеная сволочь, – сказала Нана. – Мне тошно смотреть на таких, как ты. Бездушная дрянь, готовая душить людей ради своей выгоды. Вот бы ты сдохла.

Фрейа замерла на месте с вытянутой рукой. Ее челюсть отпала, а на полупрозрачном лице отразилось неестественно застывшее замешательство. Затем виртрет мигнул, перезагружаясь, и шведка снова оказалась на стуле – светясь вежливой улыбкой, изящно закинув ногу на ногу. Шампанский стащил Нану со сцены. К ним уже направлялась хмурая тетенька-смотрительница.

– Простите за это, – торопливо сказал Шампанский по-русски. Смотрительница бросила на него мрачный взгляд и забрала из рук Наны пустой лоток из-под вареников.

– Тут мусорок нет, – буркнула она и отошла. Нана поклонилась ей вслед и, достав из кармана яблочный чупа-чупс, повернулась к Шампанскому. Ее глаза влажно блестели от адреналина; мышиные уши на капюшоне подрагивали.

– Не сердитесь. Я просто хотела посмотреть, что произойдет, – сказала она. – А что будет теперь?

– В каком смысле?

– Что будет, если я снова к ней подойду? Она откажется со мной говорить?

– Я же сказал, что виртреты ничего не запоминают, – с легким раздражением ответил Шампанский. – Отказаться говорить они в принципе не могут. По крайней мере не сразу.

– То есть, когда я буду виртретом, я буду обязана говорить с каждым, если только он не обзывает меня в лицо? И быть доброй и вежливой?

– Нет, конечно. Мы делаем виртреты так, чтобы они были расположены к беседе. Но с ними можно поссориться. Предрассудки, обидчивость, гневливость – если они свойственны модели, то и виртрет их скрывать не сможет.

– Понятно. – Нана потупилась и начала как-то свирепо рвать обертку на конфете.

– В чем дело? – спросил Шампанский. – Хочешь, пойдем на второй этаж? Там военная и политическая тематика. Я попрошу пустить тебя побеседовать вне очереди.

Нана шмыгнула носом.

– Я буду стоять здесь вместе со всеми? – спросила она, не поднимая глаз.

– Ты будешь стоять в местах покруче. Но да, в этом идея.

– Но зачем?

– Зачем вообще мы занимаемся искусством? Чтобы люди узнали тебя.

– Зачем им это? Я ведь некрасивый человек.

Шампанский нахмурился и присел на корточки, чтобы заглянуть девушке в лицо. Нана задрала плечи и надула щеки, зажав во рту чупа-чупс. Она правда была похожа на расстроенного ребенка, сосущего большой палец в ожидании, что родитель погладит его по голове. Трудно было вообразить, что этот человек прошел сквозь ад и вытащил оттуда других. Однако Шампанский верил. За наносной, почти режущей глаз инфантильностью он видел живую искренность, по которой так изголодалась его душа. Нана была полна сомнений и противоречий: она отвергала идею, что история хочет ее запечатлеть. Шампанский торжествовал.