Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 25)

– Эта девочка – герой, – сказал Шампанский. – Простой человек с духовной силой, которой люди будут вдохновляться годами.

– Ты серьезно, Паша?

– У нее неплохой интеллект, и она бегло говорит по-английски. Я ездил в Токио, навести про нее справки, но ее агент… В общем, мне нужен поручитель.

– Нет, ты серьезно? Я тебя не узнаю. С каких пор ты бегаешь за эпатажем? Помнишь, в интервью Rolling Stones ты истекал злобой на жюри, которым только и подавай жертв и убийц? Мол, говорить должен сам портрет, а не история за портретом. Цитировал Джона, между прочим. А теперь тебе уже и белого эпатажа недостаточно? Напомню, что…

Шампанский досадливо цокнул языком и закончил сам.

– Бабушка – виртрет простой старухи. Этот аргумент я тоже всегда использовал. И я от своих слов не отказываюсь. Я также понимаю: появись Бабушка сегодня, критики бы ее обласкали за искренность и смелость, а затем свалили все награды на виртрет северокорейского беженца. Это реальность. Но это не важно, потому что Бабушка тоже не ответ, – подрагивающими пальцами Шампанский полез в передний карман тренчкота и вытянул пачку жвачки. Почему-то это его удивило, и он, помедлив секунду, сунул пачку обратно. – Я ведь не зря рассказал тебе про Марджи. Все белые модели одинаковы. Они рассказывают истории – о, богатые, красочные истории! Но в этом нет жизни, нет борьбы. Вся борьба осталась в прошлом, все слова были давно найдены. Горе и любовь были обращены в жесткие смыслы, в выводы и решения, и даже слезы они льют в отработанных местах. Даже Бабушка такая, хоть в ней и меньше фасада. Вот эти люди, – Шампанский ткнул пальцем в лицо Наны на экране, – слова еще не нашли. Их души горят лихорадкой в попытке справиться с болезнью, найти смыслы жизни в смыслах смерти. Что может быть искреннее, чем этот поиск? Где лучше отражена глубокая индивидуальность? – Шампанский горестно покачал головой. – Ох уж эта моя слепая гордыня. Я слишком долго воротил нос от красных страниц, считая их выражением худшего в индустрии, а на них-то и был ответ.

– То, что ты описываешь, Паша, означает также уязвимость, – сказал Антон. – Этих людей очень легко ранить, и еще легче на них повлиять. Ты готов нести ответственность за их судьбу? Даже белым моделям процесс работы дается нелегко. Как твоя Марджи перенесла то, что ты бросил ее в середине работы?

– Я нанял ей отличного психолога, – сказал Шампанский. – Я не уйду, Антон. Ты должен довериться мне.

– Ты себя в зеркало видел?

Вскипевший чайник за спиной протяжно засвистел. Несколько секунд Шампанский смотрел в глаза Антона, затем расправил плечи и выпрямился в полный рост.

– Давай по-честному, Антош, тут странно мне отказывать, – сказал он. – Мы же с тобой эту лавку вместе открывали. Фотошопом торговали, страшно подумать. Забыл, забыл! Или, может, думаешь, я не знаю, какие миллионы ты сейчас загребаешь? Что у тебя внуки в Канаде растут? Я, может, нищий по сравнению с тобой. Но ты этот бизнес на моем имени построил.

Повисла тишина, в которой Антон буравил взглядом пол и жевал губы. Он ждал этих слов, но легче от этого не стало. Он чувствовал давление незримых связей, пронизывающих и скрепляющих привычный и дорогой ему мир.

– Мне всего лишь нужно, чтобы ты сделал звонок, – сказал Шампанский. – В Токио, прямо сейчас. Деньги получишь вечером. – Он протянул было руку для пожатия, но, увидев лицо Антона, убрал. – Да не обижайся ты. На днях зайду еще чаек попить.

Он выключил чайник и, дождавшись, когда Антон достанет мобильник, повернулся – сутулый, как обычно, – и пошел к двери, туда, где разворачивалась и наливалась уже гулом неспокойная столица. Чайник жалобно проскулил и замолк. У Антона не было никаких сомнений, что Шампанский задержится в Москве.

Московская галерея виртретов находилась на пересечении Тверской и Моховой, в здании, которое когда-то, в годы юности Шампанского, занимал Ритц-Карлтон. Шампанский еще помнил, как, проходя мимо портика в заляпанных краской джинсах, засматривался на ярко-красные феррари, будто никогда не видевшие улиц. Машины исчезли вместе с реконструкцией, а витрины первого этажа теперь волновали прохожих не ассортиментом бутиков, а цветными голограммами экспонатов – беззвучно смеющимися, танцующими, ораторствующими мужчинами и женщинами всех рас и возрастов.

Француженка-администратор ждала Шампанского и его спутницу в холле. Лоток с варениками в руках японки поверг ее в заметное смятение (есть на выставке было запрещено), но сделать замечание она не решилась. Неловко сгорбившись в ответ на поклон Наны, она предложила Шампанскому личный тур и, получив отказ, ушла.

– Это русская уличная пища, да? – спросила Нана, цепляя зубочисткой вареник. – Как такояки? Смешной продавец на улице очень на этом настаивал.

Шампанский невольно улыбнулся. В повадках девушки прослеживалось не так много японского; горячий интерес к еде был заметным исключением.

– В центре ничего русского ты не найдешь. Пирожки и борщи тут на каждом углу, но я бы на это не отвлекался. Иммигранты продают рафинированный национальный колорит иммигрантам и их гостюющим родственникам. Тебя это не касается. На днях я свожу тебя к друзьям в русские районы – Останкино, Ховрино. Не скажу, что это блюстители традиций, но готовить они когда-то у бабушек учились.

Нана пожала плечами, мол, «а вроде вкусно», и последовала за Шампанским к широкой, устланной красным ковром лестнице, которая вела к началу выставки. Идущие навстречу люди цеплялись взглядом за негабаритное розовое худи девушки – с ушами и бантом а-ля Минни Маус на наброшенном капюшоне. Шампанский, облаченный в серые цвета и темные очки, все никак не мог решить – привлекает Нана к нему внимание или наоборот?

К счастью, на выставках виртретов всегда было мало посетителей. Здесь акт восприятия экспоната был актом общения, он редко происходил группой и чаще всего был диалогом на полчаса – час. Поэтому программу посещения гости должны составлять в интернете заранее. Любопытных без брони в галерею не пускали.

– Что ты знаешь о виртретах, Нана?

– Это стыдно. В Осаке учителя пару раз устраивали нам экскурсии в такие места, но мы с друзьями их прогуливали. А еще… – Нана сощурилась, сосредоточенно жуя. – А еще один человек в Техасе, который купил меня ухаживать за собаками, по слухам, хранил виртрет своего покойного отца. Моя подруга Тереза говорила, что мафиози сегодня не принимают решений, не проконсультировавшись с предками. – Она причмокнула губами. – Я знаю, что виртрет – это копия человека.

– Почти, – сказал Шампанский. – Когда ты говоришь о копии, ты, скорее всего, представляешь ксерокс, сквозь который человека пропускают, как бумажку.

– Скорее о просвечивающей штуке в аэропорту. – Для иллюстрации Нана замерла, расставив ноги и подняв свободную руку к затылку.

– Что ж, до такого технологии еще не дошли. Снять точный слепок мы можем только с памяти человека, в которой хранятся его знания и опыт. Для этого мы пускаем в мозг специальные импульсы, которые бегают по нервным соединениям и картируют их. Ну что ты, не хмурься, никакой боли ты не почувствуешь. Только поскучать придется, это не за один день делается.

– Дело не в этом. Разве копия моей памяти не станет копией меня?

– В этом вся загвоздка, – сказал Шампанский. – Слепок памяти – это даже не биографический фильм. Это просто огромная сеть из единиц информации и связей между ними. Взглянув на структуру этой сети, мы можем предсказать многое в мышлении человека, но понять его полностью не можем. Ра́вно как мы не можем понять живую речь, посмотрев на алфавит или даже тезаурус. В человеке есть эмоции, темперамент, характер, разные динамические свойства, а также смыслы и ценности, которые рождаются на пересечении. Как бы проще сказать? Представь, что они – ветер, гуляющий над пшеничным полем. Легко посчитать каждый колос пшеницы, каждый сорняк и проплешину, а вот поймать ветер и предсказать рисунок, который он будет оставлять на поле, – задача гораздо сложнее. Но без этого копия не будет копией. К счастью, поведение ветра неслучайно, им управляет конечное число законов. То же можно сказать о человеке, хотя он и намного сложнее ветра. Используя тесты, проективные методики и заключения психолога, мы ловим главное в личности, а затем скармливаем это машине, чтобы она достроила все остальное.

– Хм-м-м… – Японка задумчиво растянула губы. – Значит, виртрет – это размышление машины о размышлениях психолога на тему человека?

Шампанский удивленно рассмеялся.

– Ты очень проницательна, Нана. Однако мы уже далеко ушли в этом деле, и современные виртреты все же являются очень точными копиями моделей. Чем точнее виртрет, тем выше его стоимость. А на крупные конкурсы вроде Сеульского так вообще не попасть, если не докажешь, что реакция виртрета на любое воздействие совпадает с реакцией модели в девяносто девяти процентах случаев. В этом смысле можешь быть спокойна: твой виртрет будет тобой и не кем иным.

Нана хмыкнула и по-детски надула щеки. Шампанскому нравилось ее милое подвижное лицо. Хотя русскому взгляду и трудно было различить в нем признаки возраста, Нане было уже двадцать девять лет. Эта зрелая женщина одеждой и мимикой подражала типичным японским школьницам, жонглировавшим набором заученных выражений и жестов, для того чтобы наводить на окружающих заклятие «каваии», или «прелестного». Не слишком-то таившаяся за этим насмешка, пронизанная грустью по украденной молодости, была настоящим подарком: внутренние противоречия в моделях судьи всегда ценили высоко.