Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 29)

– Мистер Антон! Вы тоже тут. А мне вот сказали подняться за кулисы. Что сейчас будет?

– Награждение победного виртрета. И я только что узнал, чей он.

– И чей же?

Растерянное лицо Наны погрузилось во тьму. Свет в зале погас, заиграла тревожно-ритмичная музыка. Толпа взволнованно забурлила, и тогда на центр сцены упал ослепительный круг света.

– Четыре года потрясающей эволюции подходят к концу. – В луче появилась темная фигура ведущего. – Четыре года тяжелого труда, продвинувшего нашу индустрию к новым высотам, от которых захватывает дух. Мы видим рождение новой эры, где знания и опыт доступны всем, где дети со школьных скамей осваивают мастерство общения с сильными и прекрасными мира сего, а гений никогда не умирает. Представители каждой культуры, каждой расы и веры – под одной крышей, где война невозможна! – Ведущий выдержал долгую эффектную паузу. – Дамы и господа! Я счастлив представить вам победителя одиннадцатого Сеульского фестиваля, нашего дорогого друга – Павла Шампанского!

Он сказал что-то еще, но аплодисменты и рев толпы заглушили его слова. Круг света расширился, и на сцене показался Шампанский в простом черном костюме. Он шел, сгорбившись, засунув одну руку в карман, а другой лениво помахивая темноте зала, и выглядел, как обычно, угрюмо, но Антона этим было не обмануть.

Ведущий отскочил в сторону; на его месте часть пола ушла вниз, и вместо нее выехала площадка с двумя стульями. По залу пронеслась печальная мелодия фортепиано, призывая зрителей к тишине. Громадный экран за сценой вспыхнул, и на нем появилась фотография Наны – та самая, которая когда-то смотрела со страниц красного каталога. Антон почувствовал, как стоящая рядом японка вздрогнула и чуть подалась назад.

– Коизуми Нана, – заговорили из динамиков два разноязычных диктора, – родилась в городе Осака в семье двух успешных юристов…

Пока зал слушал краткую биографию девушки, Шампанский неспешно прошел к центру сцены и сел на один из стульев, закинув ногу на ногу. Воздух напротив него задрожал и сгустился, мириады голубых искр устремились к единому центру и рассыпались, формируя полупрозрачную фигуру. На стуле перед Шампанским сидела призрачная Нана, одетая в негабаритное розовое худи с ушами Минни Маус на капюшоне. Капюшон был откинут, и Антон отчетливо видел на затылке виртрета широкий уродливый шрам. Он бросил испуганный взгляд на реальную Нану. Та напряженно смотрела в пол.

Призрак сидел неподвижно; его глаза были закрыты. Когда диктор замолчал и музыка стихла, на экране возник городской пейзаж: спокойный залив, строительные краны и гиперболоидная сетчатая башня морковного цвета, окруженная небесно-белыми промышленными зданиями, на которые медленно и беззвучно наползал гигантский круизный лайнер. Антон сразу узнал японский порт Кобе.

Мониторы по бокам сцены транслировали приближенные лица Шампанского и Наны.

– Мне кажется, я видел тебя здесь раньше, – сказал Шампанский.

Призрачная девушка открыла глаза и, направив взгляд в сторону экрана, несколько секунд задумчиво наблюдала за скольжением белого лайнера.

– В таком случае у вас чертовски хорошая память, – сказала она. – Тут есть колесо обозрения, на котором я любила кататься, – вон там, на другом берегу. А еще клубничный щербет продавали волшебный. Но интерес я потеряла лет в четырнадцать. Ох, и какие же черти меня сюда занесли?

– Все мы хотим иногда пройтись по старым тропинкам.

– Только не я, – сказал виртрет. – В этой стране для меня ничего не осталось. Я забыла хорошие манеры, значит, я чужак, иностранец. А к чужакам здесь относятся снисходительно, как к блохастым обезьянам, потерявшимся в черте города…

Шампанский умел вести разговор. Поддержав Нану жалобой на японские нравы, он перешел на обсуждение детских надежд, пошутил и стал дразнить первой школьной влюбленностью. Они общались, как случайные попутчики, вышедшие на прогулку по набережной погожим осенним вечером и нашедшие друг в друге теплый и искренний интерес. Постепенно виртрет сам заговорил о том, что случилось с ней в старшей школе, и о последовавших за этим страшных событиях.

Слушая разговор, Антон время от времени поглядывал на живую Нану. Та долго стояла неподвижно, не отрывая взгляд от паркета, будто боясь малейшим движением придать происходящему статус реальности. Но постепенно теплая музыка человеческого общения, лившаяся со сцены, околдовала и ее. Девушка заулыбалась, подняла глаза на Антона и прошептала:

– Она будто читает мои мысли. Это так странно. Она и правда настоящая.

Даже когда Шампанский заговорил с виртретом об издевательствах, которые Нане пришлось выдержать, блеск не покинул глаз живой японки, и Антон вздохнул с облегчением.

Меж тем он был вынужден признать, что слухи не врали: работа Шампанского правда была особенной. Он впервые видел виртрет с внутренним миром, над которым так сильно довлели хаос и тьма. Речь призрачной Наны была нескладной, смыслы и идеи прыгали, сталкиваясь и переплетаясь друг с другом. Девушку лихорадило в порывах циничности и оптимизма, гордости и жалости к себе. Нану сложно было слушать и понимать, но зато Антон ощущал себя свидетелем подлинной психической работы и перестроения личности. Фантастично было думать, что это перестроение совершалось на сцене, на глазах тысячи зрителей, и что эта трудная дорога вела в никуда – в обнуление и возвращение в хаос с последней сказанной фразой.

– Эта девочка, с которой тебя послали в Техас и потом в Аризону, как ты сказала ее имя – Тереза? Вы были близкими друзьями?

– Вот еще, – фыркнул виртрет, и Нана рядом с Антоном рассмеялась. – Она была та еще стерва и не думала ни о ком, кроме себя. А вы думаете, что люди в нашем положении должны всегда поддерживать друг друга? Ну, если это так, то Терезе это явно забыли сообщить. – Призрак затих, погрузившись в короткое раздумье. – Мы все старались держать голову ниже воды. Если можно было перекинуть на кого-то порцию несчастий, перекидывали без лишних раздумий. Сначала мы выносили то, что человеческое тело не способно выносить. А потом терпели унижения души. Я думала только о том, как бы выжить, и о том, как бы не перестать этого хотеть. У меня не было душевных сил, чтобы заботиться о страданиях других. Если бы я могла купить свою жизнь их жизнями, черт побери, я бы это сделала! Я бы сделала так и сейчас.

Повисла тишина. Шампанский молчал. Нана, стоящая рядом с Антоном, как-то съежилась, будто безмолвие зала было занесенной над ней дубинкой.

– Но это ложь, – продолжил призрак. – И я верила в эту ложь очень долго. Это именно то, что они делают с тобой. Превращают тебя в животное, которое живет инстинктами и заботится только о своей шкуре. И я поверила, что я такое животное. Более того, я поверила, что все мои мечты и стремления ничего не стоят. Что я бессильна, и предел моих мечтаний – это теплый угол, где никто не бьет и не наставляет на меня пистолет. Мне подарили свободу, но я унесла рабство в своей душе. И когда я поняла это… – Виртрет осекся. – Когда я поняла это, я поняла, что единственный путь – это борьба. Встать на путь войны с той силой, которая хотела поставить меня на колени. Посмотрите! Я тут! Я иду по тропе войны! Вы искалечили мое тело, но не мою душу! Вы искалечили мое тело, но во мне еще остались силы. Смотрите и бойтесь! Потому что эти руки, мои слабые руки, покачнут ваше царство тьмы!

В порыве эмоций призрачная Нана вскочила на ноги. Шампанский сделал жест, и виртрет пропал, рассыпавшись каскадом голубых искр. Как только они исчезли, зрительный зал взорвался аплодисментами. Загорелась хрустальная люстра под потолком, высветив встающих и рукоплещущих людей. Шампанский победоносно оскалился.

Антон заметил, что Нана задрожала, прижав руки к лицу, но тут его толкнули в бок так, что он почти упал. Процессия наряженных корейских дипломатов прошествовала на сцену, расталкивая всех на своем пути. Когда она закончилась, Наны рядом уже не было. Встревоженный дурным предчувствием, Антон прошелся за кулисами в поисках девушки, вышел в партер, затем в пустынный, грохочущий эхом аплодисментов вестибюль. Ее нигде не было. Уже почти отчаявшись, он заметил блестящую шапочку Наны у бокового выхода. Девушка проталкивалась сквозь стеклянные вращающиеся двери, на ходу натягивая массивный белый пуховик.

Боясь потерять ее из виду, Антон прямо в костюме выбежал в декабрьский холод. Торговая улица Мендон тонула в неоне рекламы и была битком забита счастливыми людьми: рождественский сочельник. Деревья вокруг были так плотно увиты гирляндами, что казалось, они состоят из мельчайших частиц золотого света. Играла праздничная музыка. Торговцы сладостями зазывали людей, шипя и шкворча сковородками и кастрюлями.

– Нана! – Антон успел окликнуть девушку, почти потеряв ее в бурлящем праздничном потоке.

Девушка остановилась, дожидаясь, когда он приблизится к ней. Ее глаза распухли, и на щеках блестели черные дорожки от высохших слез. Но она улыбалась – самой искренней и нежной улыбкой, которую он от нее видел.

– Куда ты сбежала? – спросил он. – Будет еще церемония, с тобой все захотят поговорить.

– Но у них теперь есть я, с которой можно говорить сколько угодно, – сказала японка. – Простите, что ухожу так внезапно. Я поняла, что у меня есть дела, которые нужно очень срочно решить. Надеюсь, мистер Шампански не обидится на меня. – Она покачала головой. – Нет, это вряд ли. Он ведь знал с самого начала.