Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 15)

Я замолкаю, размышляю о своем. Как падала в воду, так зацепилась браслетом о перила, ниточка порвалась, ягоды по всему мосту рассыпались. А если бы не… – не остался бы у меня на руке такой же след, как у Таяны?

Да нет, думается мне, не порвалась бы нить – не вернулась бы я мертвой на землю. Выловили бы тело, обрядили в белые одежды, похоронили б как полагается.

От дум таких мне тоскливо. Поднимаю глаза от работы и замечаю: Старшая смотрит куда-то в лесную чащу, и кустистые ее брови сведены, словно ждет недоброго.

Забываю об этом в скорости – не-жизнь русалочья славная да привольная: напряди сколько полагается, чтобы заплатить дань Болотной Царице, да гуляй смело. Чего нам теперь, после смерти-то бояться? Разве что ягод огненных, ненавистных, да и то: больно-то оно больно, а хуже уже не сделает.

Так я и говорю сестрице спустя седмицу. Рассказываю, как мы с Уйкой все же сплавали в соседнее село, парней задразнили. Одного позвали голосом матери, другого – невесты, а третьего – неприступной зазнобы, вот и ходили они полночи по кочкам да буеракам, нас выискивали.

Сестрица кивает, улыбается, да только вижу, что совсем меня не слушает. И лицо у нее радостное, но обеспокоенное. И яиц она мне принесла куриных – три штуки, не на каждый праздник так угощала.

– Ну, – ворчу, – делись: что стряслось, что ты меня так задобрить пытаешься?

Ойкает, краснеет.

– Только не гневайся, – торопливо выдает она, и меня, как волной, накрывает предчувствие беды.

Перебрасывает через плечо косу, пропускает сквозь пальцы ленту – не ту, что вплетена, а ту, что закреплена поверх: широкую, плотную. Я ахаю: сестрица моя в девицах ходила уже не первый год, да и после моей смерти как вышила на платке ивовые листья, так его год и не снимала. А тут!

Но что же мне гневаться с этого? Сестрица не уйдет в дом жениха: мельнице без хозяев быть негоже. На свадьбе мне не погулять, ну так мы с подружками проводы устроим, косу ей расплетем, на жизнь богатую, замужнюю благословим. Разве не радостные новости?..

– Ратко ко мне посватался, – говорит сестрица, и мое мертвое сердце застывает – как будто бы до этого оно билось, а теперь только перестало. – Дядько Окомир сговорил: Ратко ему давно по нраву. – Умолкает, а затем добавляет решительно: – И мне по нраву!

Я смотрю на нее, не моргая, долгие секунды, а затем соскальзываю с камня в воду и ухожу на глубину – без единого всплеска.

Ратко, ясноглазый Ратко, веселый и славный Ратко – посватался к Ладе?

Ил принимает меня в свои объятья, ласково гладит по плечам. Серпень только заканчивается, вода все еще теплая, но мне она кажется холоднее самых страшных зим.

Ратко посватался к Ладе. Привез небось к мельнице богатые дары, поклонился дядьке, поднес выделанную лисью шкуру тетушке Ждане. Саму Ладу поймал, когда шла от реки с коромыслом, попросил напиться из ведра. И голос у него был ласковый, сладкий, как цветок пчелиной кашки.

Мне ли не знать – для меня тем последним моим летом он сам искал на лугу самые крупные цветы, и оттого поцелуи его были тоже сладки. Или, может, мне, влюбленной и живой, так казалось.

Или вовсе дело было не в Ратко. Никто меня до него не целовал, а после – уж тем более. Зубы русалок остры, что глиняные черепки, кто таких захочет целовать?

В озерце нашем мое появление устраивает переполох. На спине и бедрах у меня разводы от ила, глаза распухли, как у живых распухают от плача. Меня окружают, гладят, заваливают вопросами: что стряслось, кто обидел? Неужели с Ладой, хозяйкой мельницы, беда приключилась?

– Замуж, – с трудом выговариваю я, – собралась.

Подружки переглядываются.

– За кого? – спрашивает Уйка, и я открываю рот, но не могу произнести и звука.

Мертвым не подобает жаловаться на досмертные обиды, оттого я хриплю в бессмысленном усилии. «Ратко, Ратко, Ратко», – бьется барабанным боем у меня в голове.

Бесполезно: ни одна русалка никогда не сможет никому рассказать, кто ее убил.

Одно утешение, что подружки это знают. Уйка прижимает к губам ладонь, Таяна смотрит на меня с ужасом, и даже Старшая хмурится.

– За него, да? – уточняет кто-то, и я киваю, задыхаясь от гнева.

Таяна присаживается на камень рядом, обнимает за плечи. Становится легче – на самую капельку.

– Утопила бы, – низко гудит Старшая.

Злость разрастается в груди, набухает в горле комком.

– Да если бы он хоть раз, – шиплю я, – подошел к реке!

– А в баню нас банник не пускает! – тут же подхватывает Уйка.

Она-то знает, это с ней я месяцами у бережка сидела, все ждала, когда же Ратко ошибется, сделает к воде лишний шаг. Да что ему этот шаг делать: Ратко-то не из нашей деревни и не из соседней, а из той, дальней, до которой река не доходит. Пробрались бы к ним в колодец, да у того на срубе обережные знаки меня старше.

Не сумею, подумала я тогда, нечего ему делать около реки после моей смерти-то.

Оказалось, есть чего.

– После свадьбы ему придется подойти, – хихикает кто-то.

На нее шикают. Каким бы дурным человеком ни был хозяин мельницы, а одного ему нельзя делать: зла русалкам чинить. Если Ратко войдет в право владения, добра от этого не жди – мука, может, и выйдет белой да чистой, только бела она будет как косточки, а чиста – как омытый покойничек.

– Может, рассказать хозяйке? – тихо спрашивает Таяна и тут же под изумленными взглядами вскидывает руки: – Погодите судить! Из нас лишь Милена не может сказать, что случилось, а любая из нас…

– Ой, девки! – перебивает ее Старшая. – Волос длинный, да ум короткий! Неужто вы решили, что первые об этом догадались?

– И что?.. – спрашивают ее несмело.

Старшая улыбается во весь рот – зубы ее остры, как у нас, но в отличие от наших идут двойным рядом и внутрь загнуты, точно у щуки, – и проводит когтем себе по горлу. Вот, показывает, что с вами случится, умницы-разумницы. Не для того древние законы установлены, чтобы их каждая русалка нашла как переплыть.

Тишина, рожденная этим жестом, держится недолго. Подружки говорят все разом, предлагая варианты и тут же их отметая. Некоторые уже начинают по этому поводу ссориться, но под тяжелым взглядом Старшой не решаются вцепиться друг другу в волосы.

Чье-то предложение попросить помощи у Болотной Царицы я отвергаю безжалостно. Госпожа к нам благоволит – может, и избавит сестрицу от неугодного мне жениха, но кто поручится, что взамен не подберет кого из своего царства? Змеи-то да соколы всегда были охочи до человеческих девиц.

– Подмени ее в день свадьбы, – наконец заявляет Уйка, и все замолкают, переводят на нее глаза. Каждая русалка мечтает, чтобы живой на ней женился. Живого духа глотнуть, из-под власти Болотной Царицы вырваться никто не откажется.

Я задумываюсь.

Мысль хороша: с сестрицей мы всегда были как две капли воды, батюшка – и тот не мог различить. Оттого, думаю я зло, Ратко и ошибся, не угадал, кто из нас старшая, кто младшая, кому в приданое мельница отойдет, а кому входить в дом мужа, кланяться свекровушке да знать уголок свой. Весело ли ему было тогда на мосту узнать, что я невестой буду хоть и не бедной, а все же беднее сестрицы?

Мне, правда, мертвой, теперь на одну весну меньше – да сестрица моя все еще тонкозвонка да стройна, что березонька. В платье ярком, свадебном, с глазами, угольками подведенными, кожей, мукой белёной, кто нас различит?

– Не можно, – качаю головой. Взгляды русалок, словно водомерки, перебегают на меня. Приходится пояснить: – С Русалий уже три луны минуло, до Задушек еще почти столько же, а свадьбу отгуляют до Сварогова дня. Не выйти мне на бережок, не отойти от реки.

Вышла бы, если бы Ратко мой гребень забрал – тот самый, с каменьями. Но Ратко жаден, но не глуп, чужой гребень в дом не внесет. А могла б выйти просто так – я бы тогда не стала подменять сестрицу на свадьбе, попросту заманила бы Ратко к реке. Наша Царица хоть сурова, но справедлива, лишне нас не обижает; так к чему мне воля, если она моей неволи не слаще?

– Жертва нужна, – говорит Старшая.

Снова поднимается шум, и я жмурюсь, запрокидываю голову наверх. Солнце греет мне лицо.

Русалки к себе зовут людей не от злобы великой. Как кошке за мышкой охотиться, как волку серому – за зайцем, так и нам за живым человеком. Выйдет к нам без оберегов – значит, наш. А чтобы вина нас, мертвых, меньше мучила, так награда нам положена: утопи кого – и до следующей зимы сможешь выходить на землю, словно та тебе – река родная.

Да только подружкам говорить хорошо: даже Уйка, младшая, если меня не считать, здесь уж век. Все знакомцы их давно уже на том свете. А мне кого топить? Тетушку Ждану, что нас с сестрицей учила вышивать да ткать? Шороха, которого мы однажды отхлестали по рукам крапивой за то, что он зернышки из-под жерновов таскал? Всеславу, на имянаречении сына которой сестрица ягодным соком залила край любимого платка?

– И то не можно, – вздыхает Таяна, но ее причины с моими различны: – Кто у нас не носит оберег? Не заманим.

– Те, кто с женихом приедет, носить не будут, – тут же возражает Уйка.

Верно говорит: госпожа рябина щедра на ягоды для варений да для квашеной капусты, а вот к оберегам сурова: возьми сколько надо, но ни капельки про запас. Пожадничаешь – браслет и половины силы иметь не будет. Оттого в тех селах, что не у реки, никто их и не носит, ни к чему они им. И лишних, чтоб одолжить, в деревне тоже не найдется.