Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 14)

Безликие выдержали, слабаком оказался я. Чего же они боялись? Не хотел уходить, так и не узнав правду. Посмотрел украдкой, лишь на секунду, но шумный ветер этим воспользовался: рванулся вперед, прошел сквозь статую.

Свист.

Боль.

Похоже, в каменном изваянии были дырки, которые превращали его в адский музыкальный инструмент. Закрывал уши – не помогало. Я бы слышал этот свист, даже если б у меня вообще не было ушей. Он прорывался сквозь кожу и мышцы прямо в кости, внутри все вибрировало и болело.

– Это в голове! Это просто статуя! Зверь не проснется!

Внутри все сжалось и замерзло, я сам стал «льдинкой страха».

Довольный ветер прошелестел мимо, легонько задев мою одежду, мило и с улыбкой сказал: «Это моя земля, не возвращайся».

И все затихло.

Я с трудом отдышался.

– Кто не должен проснуться?

Странный вопрос. Я пытался вспомнить, о каком звере думал несколько секунд назад. Вокруг собирались свистуны, а меня интересовало только одно: откуда я узнал, что под статуей лежит самый страшный кошмар этого мира?

Шумные чего-то ждали. Боялись шокера, что ли? Так их много. На то и рассчитывали? Что я пойму: мы в меньшинстве?

Выпрямился. Понял. Признал. Пленники им не нужны – да и зачем? – даже «охрану» нормальную не приставили, отнеслись как к мусору. Настоящему мусору. Свистуны приходили за едой и вещами, ничего другого им не надо. А я отдал: вернул шокер, оставил оружие и «тренерский» значок.

– Одежду снимать или обойдемся без крайних мер? – Мои тупые комментарии все равно никто не слышал.

Шумные забрали пожитки и ушли. Так себе «опасность». Банальные гопники. Вообще не похожи на того, кого хотели скопировать.

Свалка. Дом.

Ветер обнимал нас, разглядывал, сдувал чужие листья и травинки. Волновался, похоже.

Лилия отпустила мою руку и медленно осела на землю. В человеческом мире это могло бы означать облегчение, отчаяние, горе – что угодно. Но она просто устала. Все еще искала невидимый цветок на шее.

К Лилии подошла Плюша и не задумываясь отдала ей кролика. Это смотрелось по-детски наивно и по-взрослому правильно. Безделушки – не просто имена, это их суть. Лилия обняла игрушку, казалось даже выдохнула с облегчением. А Плюша вытащила ферзя, словно демонстрируя: «Теперь это – мое», – и точно так же обняла.

Ее примеру последовали другие. И не осталось «безликих» безликих.

Сидел в шалаше Часа, измотанный, непонятно почему злой. На себя, что ли, злился? «Главный» перекладывал мусор, что-то доставал из-под завалов. Я туго соображал, не сразу заметил: там валялись и мои вещи. Старые, забытые, сломанные – безликие собирали все ненужное.

– И меня?

Чем я хуже старого кролика?

– Вы следили за мной?

Откуда у него все это? Как назло, ничего подходящего – нечем «спросить». Час и не ждал вопросов. Он протянул мне стопку пожелтевших листов – наверное, самая «новая» вещь в его доме.

– Вы же не умеете читать…

Читать – нет. Считывать – да. Безликие собирали старье – в нем больше разных «смыслов».

Это распечатки моих лекций, конспекты, тесты – пустые и бесполезные. Но Час мог видеть, что значила вещь для других людей. Она бы не оказалась на свалке, если б в ней ничего такого не было. Неужели мои слова кому-то помогли?

– Поэтому я?..

Если безликие вытянули меня в свой мир, наверное во мне тоже был смысл…

Не помнил, чем все закончилось, но проснулся у себя дома. В настоящем доме: в небольшой квартире на третьем этаже с видом на ничего.

Записал все произошедшее, чтобы не забыть. Это был не сон, даже самая буйная фантазия не смогла бы выдать такое.

Я не хотел оставаться на свалке: наверное, поэтому и вернулся, как только сделал то, что от меня требовалось. Какой бы бесполезной ни казалась моя человеческая жизнь, она именно что моя. Другой не надо.

В реальном мире прошло не так много времени: судя по всему, «пропал» я на неделю. И меня даже не уволили.

В прежнее русло вклинился быстро. А вот разговаривать с людьми было сложно: зачем полчаса что-то объяснять, доказывать, если можно показать ластик?

Плюсы «предметного» общения: вещь заменяла кучу слов, эмоций и мыслей.

Минусы проявлялись, когда такой вещи не было.

Безликие не воровали чужое, они забирали то, что мы сами потеряли. А шумные не хотели искать и выбирать, они хватали все. Но это пустышки, в них мало смысла. Свистуны заменили качество количеством.

Я опять услышал шум. Вздохнул, почесал ухо, взял шокер – купил хороший, дорогой. На кухне стоял свистун, тянул руки к моей кофемолке.

– Ты вот стопроцентно уверен, что я тебя не вижу?

Шумный обернулся, не заинтересовался, снова посмотрел на кофемолку и получил удар током.

Полежал некоторое время и исчез.

– Никакой мистики. Это все в голове.

О смерти и рябине

Татьяна Шохан

Сестрица волосы расчесывает, нет-нет да и глянет на меня. У меня-то гребень красивый, с каменьями, а у нее обычный, резной.

– Хочешь, подарю? – говорю.

Смеется:

– Ну что ты, где это видано: мертвая живой – и гребень дарить!

Сестрица у меня глупая. Ее-то гребень хоть на вид и обычный, а вырезан из пня, выкорчеванного из середки пшеничного поля, – значит, полуденницей благословлен. Расчешешь волосы – и станут крепкими да золотыми, что пшеничные стебли на солнце.

Завидую немного, но молчу. Мне от гребня этого ни хладно, ни жарко: под водой-то золото все равно блекнет, зеленеет. Да и Старша́я заругает, если что-то такое без позволения принесу.

А свой бы я сестрице и впрямь отдала, да только она права – нечего от мертвых подарки принимать. Как начну потом против воли к ней под окна ходить, плакать да жалиться, спать не давать, так все равно вернуть придется.

– Дай хоть помогу, – предлагаю, когда она откладывает гребень в сторону и берет ленту для косы.

Тут сестрица уже не спорит, послушно поворачивается спиной. Перекладывает ленту в другую руку, чтобы подать мне, – на левой у нее рябиновый браслет, и она всегда излишне беспокоится, чтобы я не обожглась.

Заплетаю ее аккуратно, но не медля. Мы вдвоем сидим у мельничного колеса, и дорога в деревню прячется от нас за домом, но то, что на земле творится, я теперь слышу всех лучше: тяжелые сапоги стучат по втоптанным в пыль камням, и я закрепляю косу, как раз когда они останавливаются у нашей двери.

– Ладка! – грохочет дядько Окомир.

Сестрица подхватывается, целует меня в щеку на прощание, подбирает гребень да бежит к дому. Дядько наверняка зерна принес, весь день будет наша водяная мельница трудиться.

А раз дядько успел уже и людей с зерном обойти, и до мельницы добраться, значит, и мне пора. Старшая хоть нас и любит, а лодырничанья не прощает – отправит прислуживать болотнику, потом тины из волос не выберешь.

До озерца нашего от мельницы недалече: вниз по реке, под мост, а дальше уже и краевой камень виден, и заросли рогоза. Подружки из него повадились венки делать да деревенских вечерами пугать – уж больно страшные выходят.

– Миленочка, – шепчет мне Уйка, когда я усаживаюсь рядом с ней и тянусь за клубком, – пойдем до соседнего села, молодцов кликать?

«Соседнее» оно не потому что ближнее, а потому что река дальше как раз до него и течет. Если поторопиться, за ночь обернемся, еще и время на веселье останется.

Но я не успеваю ей ответить – по плечу меня хлещут березовой веткой: не больно, но ощутимо.

– Расшумелись, болтушки, – гремит над нами Старшая. – А ну за работу! Кто отлынивать будет – после меня Старшой назначу!

Мы послушно притихаем: Старшая нам не ровня. Мы-то все тут топленые, кому один год от смерти, кому сто и один, а Старшая такой рожденная. Страшная, что облезлая псина, старая, как болото, груди обвислые и железные. Хоть и понятно, что шутит, а все же неуютно, никто такой стать не хочет.

– Не гуляйте этой неделей, – замечает Таяна, когда Старшая отходит. – Парни ходили рябине кланяться, ягод набрали. Те еще незрелые, да не будите лихо.

У Таяны на голом плече шрам, словно от ожога, – кто-то рябиновыми бусами ударил, как хлыстом. Оттого она нас боязливее, «разумнее», как говорит Старшая.