Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 8)
В церковь стал прибывать народ, в основном местные жители Кобылкина и вскоре началась служба.
Мария Александровна уединилась в укромном уголке старинного храма, не желая никого видеть и самой не попадаться людям на глаза. После окончания службы Петр искал ее глазами на выходе из церкви среди прихожан, однако так и не нашел.
«Видимо, ушла из храма через боковую дверь,» – догадался пристав.
На этот раз Петр Павлович ошибся. Молодая Графиня исповедалась настоятелю храма и немного задержалась в церкви.
Идя по дороге, Кулябкин заметил, проехавшую мимо него повозку, свернувшую в сторону усадьбы Ордынских.
«Вне всякого сомнения, Мария Александровна возвращается в свое имение,» – подумал, глядя ей вслед Петр Павлович, – «пока в свое имение.»
Глава 14 Аукцион
Наступил день открытого аукциона по продаже недвижимого имущества Ордынских. Молодая графиня Мария Александровна на торгах не присутствовала. Начальная цена усадьбы была объявлена стоимостью в 30 тысяч рублей. Графиня Софья Николаевна была подавлена, этого не хватит, чтобы расплатиться с кредиторами, а ведь надо еще на что-то жить ей с дочерью. В отчаянии она обратилась к приставу Кулябкину не только, как должностному лицу, но и, как к человеку, внушившему ей доверие при их первой же встрече. Он успокоил графиню-мать:
– Изначальная цена с учетом принятых заявок, значительно увеличится. Нередко случается – в разы. Поэтому, смею посоветовать Вам, графиня, не волноваться.
– Да, да… Вот, и управляющий Василий Спиридонович не даром сетует, что поместье с землями без крестьян, неизбежно к разорению приведет. Я плохо ведаю в хозяйственных делах, по правде сказать, ничего в этом не смыслю. Из людей разумных и опытных многие удивлены, что мы прожили пятнадцать сезонов так беззаботно в Париже. Впрочем, конюшни наши пусты, оранжерея в упадке, земли заброшены… Более тридцати с лишним лет после крестьянской реформы прошло, все сильные и ловкие мужики уехали в города, некоторые разбогатели, а представители знати нищают. Дай Бог пережить все это, – с горечью в голосе призналась приставу графиня-мать.
Тем временем, большой парадный зал заполнился участниками аукциона. Ведущий объявил о начале торгов с заявленной цены в тридцать тысяч рублей, но, как и уверял пристав Кулябкин, ставки постепенно повышались и цена за имение Ордынских достигла сорока двух тысяч. Далее темп состязания заметно снизился. Все велось к тому, что это предельная цена за поместье с землями. Ну, если кто-то еще предложит сверху того 200—300 рублей. А это означает, что долги полностью покрыть Ордынским не удастся. А, ведь, надо еще на что-то жить…
На основании имеющихся документов, пристав Кулябкин был хорошо осведомлен бедственным положением вдовы и дочери покойного графа Ордынского. Ведущий аукциона, назвав в последний раз цену в сорок две тысячи пятьсот рублей, поднял молоток, чтобы с его ударом закрыть торги и объявить имя лица, приобретшего имение Ордынских. Однако, он не успел этого сделать. Незнакомый местному обществу господин в черном сюртуке и цилиндре, все время до того молчавший и лишь наблюдавший за происходящим, поднял карточку участника торгов:
– Предлагаю цену в шестьдесят тысяч рублей!
Все присутствующие разом на него обернулись, но господин, назвавший такую неожиданную цену, был никому не знаком. Аукционист повторил:
– За имение графа Ордынского участник, пожелавший остаться неизвестным, предложил цену в шестьдесят тысяч рублей!
После чего последовал удар молотка и сделка состоялась. Участники торгов поднялись со своих мест и стали расходиться. Взгляд пристава Кулябкина коснулся лица графини Софьи Николаевны; из мертвенно бледного оно покраснело от прилива крови. Графиня, дрожащей рукой поднесла к ноздрям кулон с нюхательной солью и лишилась чувств, к счастью, ненадолго. Кто-то принес ей стакан с водой, она отпила несколько глотков и, поддерживаемая под руки служанкой, направилась к выходу из парадного зала, давнего свидетеля ее триумфальной молодости во всем блеске, а теперь и падения знатного рода своих бывших хозяев. Глядя в след графини, Петр Павлович отметил про себя: «Однако, при всем трагизме произошедшего, Софья Николаевна неизменна себе и безукоризненна: платье, шляпка с вуалью, ридикюль, расшитый бисером, перчатки… Будто в театр собралась. Вот, что значит голубая кровь, вот, оно – столбовое дворянство! Этому нельзя научиться, с этим рождаются.»
Глава 15 Разговор перед отъездом
На следующий день пристав Кулябкин приехал в имение Ордынских попрощаться с семьей покойного графа перед отбытием в Петербург в связи с выполнением служебного задания.
О его прибытии доложили графине-матери и молодой графине. Мария Александровна сказалась больной и не вышла к приставу, а Софья Николаевна, напротив, выразила свое желание увидеться с Петром Павловичем, если у него есть немного времени, чтобы обождать ее.
Слуга провел пристава в одну из анфиладных комнат, что вели в парадный зал, где накануне состоялся аукцион, на котором решился вопрос с новым владельцем усадьбы.
Петр Павлович сел в одно из кресел в ожидании появления вдовствующей графини. Она не заставила долго себя ждать и появилась перед приставом тщательно одетая и причесанная, но по теням под глазами, можно было догадаться, что графиня Ордынская накануне провела бессонную ночь.
Кулябкин поднялся навстречу, идущей к нему Софье Николаевне. Он поклонился графине, она ответила легким наклоном головы, затем села в кресло напротив пристава, сделав знак, последовать ее примеру.
– Мари нездоровится, она просила передать, что испытывает неловкость за невозможность лично проститься с Вами, Петр Павлович. Я, в свою очередь, благодарю Вас за оказанную поддержку в нашем ужасном положении. Теперь ждем, когда нас отсюда попросят… Мари не здорова, а я в таких делах абсолютно беспомощна. Надо искать квартиру, пусть самую скромную, но в Петербурге. Хорошо, что осталась некоторая сумма на жизнь, ну, а как там дальше сложится, одному Богу известно. В глазах графини блеснули слезы, но она взяла себя в руки.
Кулябкину стало искренне жаль вдову. Неприятности, произошедшие с ней в последнее время, исказили и рано состарили лицо некогда одной из первых красавиц Петербурга и Парижа.
– Моя жизнь кончена, в свет я больше не вернусь и буду тихо доживать свой век в раскаянии, молитвах и постах! Но дочь! Ах, если бы Вы знали, что совсем недавно бедная Мари отдала мне все свои драгоценности и слезно умоляла меня, как мать, дать свое благословение на постриг ее в монахини. Я не знаю, кто так щедро заплатил за нашу усадьбу и тем самым спас меня и дочь от жутких последствий. Я бы не посмотрела на свое знатное происхождение и в ноги бы упала с благодарностью, если бы знала какому лицу обязана!
Кулябкин, не в силах был дальше выслушивать такого рода признания, полные экзальтации и отчаяния. Он, едва дождавшись паузы в бурном потоке слов графини, сказал спокойно и просто:
– Никого не нужно благодарить, кроме Бога, графиня. Он все устроил сам по своей воле. Никто вас с дочерью из имения Вашего покойного мужа не выгонит, будьте покойны, потому, что это я его купил. Живите сколько вам заблагорассудится. Я же постараюсь найти вам жилье в Петербурге по Вашему вкусу и средствам. Возможно, как Вы и сказали, скромную квартиру или домик в пригороде столицы. Вам решать. Посоветуйтесь с Марией Александровной. А я прощаюсь. Мне предписано завтра вернуться на службу в Петербург, так как работа моя здесь выполнена. Банк и другие кредиторы получат свое сполна, и с причитающимися процентами. Мое почтение Марии Александровне. Кулябкин откланялся и повернувшись собрался уйти, оставив графиню одну. От сказанного приставом, Софья Николаевна на какое-то время потеряла способность говорить. Однако, увидев уходящего Петра, графиня из последних сил произнесла:
– Петр Павлович, прошу Вас задержаться, не уходите!
Кулябкин покорно вернулся к графине.
– Петр Павлович, я, как мать Мари, хочу спросить Вас: Вы любите мою дочь? Вы ради нее это сделали? Я, не смотря на неравенство наших сословий и происхождения, даю согласие на ваш брак с Мари.
Пришла очередь поражаться Кулябкину. Слова графини застали его врасплох и ввели в самое крайнее недоумение, которое он старательно пытался скрыть. Он не был готов таким образом решить не только свою судьбу, но и судьбу молодой графини, которую видел мельком всего пару раз.
– Сказать, что я это сделал преднамеренно, чтобы каким-то образом исполнить задуманную мною женитьбу на Марии Александровне, это было бы погрешить против истины. У меня и в мыслях такого не было. Ваша дочь достойна гораздо лучшего мужа: культурного, образованного, – ей под стать. Благодарю за высокую честь, но я совсем не гожусь Вам в зятья. Я из мужиков. Мои предки были вашими крепостными. Да и чины мои невелики…
Софья Николаевна внутри себя была согласна с каждым словом пристава Кулябкина, но боязнь, что дочь может ее не послушаться и уйти в монастырь, страшила графиню больше всего, даже больше такого неравного брака-мезальянса с мужем из бывших крепостных. Опытная женщина, повидавшая многое в жизни, она достала свой последний козырь:
– Это все в прошлом, Петр Павлович. Теперь Вы владелец усадьбы, Вы можете уйти со службы, стать помещиком и на полном основании получить дворянство. Скажите только одно: Вы хотите взять мою дочь в жены?