Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 5)
– Возьми, барин с собой в Петербург на услужение тебе. Не оставь меня, сироту на улице одну-одинешеньку!
Кулябкин от неожиданности растерялся. Он привык жить в казенных условиях, пользовался услугами прачки и кухарки, готовящей на всех, таких же, как и он, бессемейных нижних чинов. Раньше вполне обходился, нанимать отдельную прислугу для себя слишком расточительно, не по его рангу. Взять горничную, да еще молодую девушку на свою служебную площадь из одной небольшой комнаты с закутком, было бы делом совсем невозможным. Придется снимать отдельную квартиру с кухней и комнатой для прислуги. Впрочем, ему, как человеку, получившему наследство, это теперь по карману. Для сослуживцев вполне понятна и объяснима такая перемена. Разумеется, о неожиданно свалившемся на Кулябкина богатстве, в виде сундука до краев наполненного золотом не узнает ни одна чужая душа, а он уж подумает, что с этим делать дальше, чтобы не вызвать кривотолков, подозрений и, особенно, зависти.
Проводив в дорогу Михаила, Петр задумался о судьбе Натальи. Поразмыслив и вспомнив свое раннее сиротство, решил пожалеть ее: велел собирать девушке с собой в Петербург все необходимое. На следующий день он распорядился забить окна и двери дома надежными досками, снял с цепи теткиного пса, сел с Натальей в повозку и приказал извозчику ехать в Санкт-Петербург.
Глава 7 Приезд в столицу
В столице Кулябкин временно, до той поры, пока не найдет и не снимет подходящую квартиру, определил Наталью Сковородину на постоялый двор, в отдельную, довольно уютную и опрятную комнату с широкой металлической кроватью, покрытой каньевым покрывалом. В изголовье одна на другой лежали большие, пышные подушки в ситцевых наволочках, отороченные оборочками по краям. Из мебели в комнате имелся резной буфет с посудой за стеклянными дверцами, стол, покрытый льняной скатертью с кистями, четыре стула, начищенный воском шифоньер с зеркалом. На крашенном полу постелена дорожка. У окна возле кадки с фикусом – щегол в клетке, которую на ночь нужно накрывать темным платком. Обрадованная такой, по ее понятию, красотой, Наталья – деревенская девушка с простодушием ребенка, получившего нежданный подарок, нисколько не смущаясь Кулябкина, плюхнулась на кровать. Пружинистый матрас заскрипел, а она с какой-то неистовой улыбкой поднимала и опускала на нем свои округлые бедра в черной дорожной юбке, из-под которой виднелись стройные крепкие ножки. От этих движений пуговки на кофточке расстегнулись, обнажив ее белую нежную кожу шеи и груди, какая бывает у девушек только в ранней юности.
– Когда родители были живы, мы с сестренкой любили так на их кровати забавляться! Я у Марфы Захаровны на топчане из соломы спала. Ох, теперь отосплюсь на мягком! Все бока дорогой отбила в повозке…
Кулябкин стыдливо отвел глаза, ему захотелось побыстрее уйти. Однако, спросил:
– Так, у тебя сестра есть?
Наталья, вдруг опомнившись, спохватилась перед молодым мужчиной; села на кровати, застегнула кофточку и поправила волосы:
– Как же, есть, конечно. Только после смерти родителей ее в приют отдали. Она меня моложе лет на 7—8. А я в услужение пошла. Еще до Марфы Захаровны в няньках успела побывать в чужой семье.
Петр, не глядя на девушку, сказал:
– Я заплатил за комнату и за столование. Никуда не выходи. Меня разыскивать тоже не следует. Как найду квартиру сам приду за тобой.
Очень скоро квартира из двух просторных комнат с кухней была благополучна снята. Довольные удачной сделкой хозяева, получив от Кулябкина плату за аренду, благополучно отбыли в деревню, умиротворенно полагая, что от пристава полиции беды не будет. Судя по всему, человек он надежный и со средствами, раз выплатил аренду вперед за полгода.
Конечно, для Петра Павловича эта сумма казалась совсем ничтожной, по сравнению с тем богатством, что передала ему Марфа Захаровна. При желании он в состоянии купить один из лучших особняков в черте города, нанять штат прислуги, приобрести дорогой экипаж с кучером… Может и службу оставить, зажить беспечной жизнью богатого рантье, но Кулябкин не был кутилой и мотом, и, что важно, ему нравилась его работа, хоть и была она под час сопряжена с риском для здоровья, а случалось и жизни. Особенно поначалу службы, когда был на самых низших должностях: городовым, околоточным надзирателем. Постепенно Кулябкин втянулся в службу, обрел опыт, уважение коллег и жителей на подведомственном ему участке, а приносимая им польза обществу, наполняла скромную, нестяжательную душу Петра осознанием своей нужности и даже необходимости. На его счету много спасенных судеб разных людей, попавших в жизненные передряги и коллизии, часто по этой причине, нарушивших закон. Здесь и жены, побитые пьяными мужьями, и дети, бежавшие от насилия в семье на улицу. Было и раскрытие краж, и недобросовестная торговля негодным к употреблению товарами, незаконное содержание домов терпимости… Да мало ли чем приходилось заниматься нижним чинам полиции в таком большом городе, как Санкт-Петербург. К счастью, Петр Кулябкин обладал высоким ростом, могучей силой с железной хваткой, быстротой реакции и острым, внимательным взглядом. Его побаивались нарушители закона и отпетые преступники. С полной уверенностью можно сказать, что этот человек был на своем месте по охране правопорядка.
Глава 8 Решение
Прошло три дня и Кулябкин, как и обещал, появился в гостиничном номере девицы Натальи Сковородиной, который он для нее снял. По виду девушки было заметно, что она успела отдохнуть с дороги и хорошенько отоспаться на мягкой кровати в окружении подушек. Румянец играл на ее по-детски пухлых щеках, светлые волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две тугие косицы, ярко-голубые, смешливые глаза смотрели прямо и беззастенчиво в золотисто-карие глаза пристава Кулябкина. От этого ее взгляда Петру становилось как-то не по себе. Он по долгу службы повидал немало девиц и помоложе Натальи, среди них были и те, кто околачивался вблизи трактиров в надежде поесть и заработать постыдным занятием. Однако, лишь редкие из них смотрели ему в глаза, как эта девица Сковородина. Пристав Кулябкин, несмотря на свой опыт, задался вопросом:
«Что это? Шалость? Детская наивность или, напротив, взгляд хитрой, искушенной особы, разыгрывающей перед ним роль одинокой, несчастной сироты…»
Ответов Кулябкин пока не знал, в дороге они все больше молчали: он читал, а Наталья дремала или глядела по сторонам из повозки.
Однако, хорошенько поразмыслив накануне своего визита в гостиницу к девице Сковородиной, он уже принял твердое решение, что ему делать с ней дальше.
Горничная заглянула в номер спросить, не принести ли чаю? Не смотря на выходной, Петр Павлович был в мундире и, как положено, при оружии на портупейных ремнях. Понятие выходного дня для него было весьма условным, он всегда ежечасно и ежеминутно чувствует себя несущим службу, даже ночью.
Вскоре горничная вернулась, неся перед собой на подносе большой, разрисованный розами чайник со стаканами в подстаканниках, сахарницей, наполненной кусками колотого сахара и свежими румяными плюшками на блюде. Поставив поднос на стол, она спросила, что еще надобно принести. Кулябкин ответил, что пока ничего не нужно и горничная вышла из комнаты, закрыв за собою дверь.
Выпив вместе с Натальей чай, Петр отставил в сторону пустой стакан. Слегка поглаживая накрахмаленную скатерть своей большой, загорелой рукой, он собирался с мыслями, прежде чем начать разговор. Наталья сидела за столом напротив Кулябкина и выжидающе смотрела на него. Наконец, он произнес:
– Так, вот, что Наталья Сковородина; привез я тебя по твоей слезной просьбе в столицу, а что дальше с тобой делать и не знаю, вернее, не знал…
Наталья перебила Петра Павловича, не дав ему договорить:
– Вы же квартиру нанимать собирались. Сами и говорили-с, что как снимите, так и придете за мной!
– Квартиру-то я нанял… А, тебя куда?
– В услужение к вам. Я готовить, стирать, я всему обучена. Марфа Захаровна была довольна мною, хоть и непросто было ей угодить.
Кулябкин поднял глаза на девушку:
– Нехорошо, не положено нам вместе жить под одною крышей. Я не стар и ты уже не дитя. Неправильно это, когда девица с холостым мужчиной вместе проживают.
Наталья отвела глаза и опустила голову:
– Да не девица я! Никакая не девица…
Кулябкин оторопел, он не мог догадаться, что она имеет ввиду.
– Как тебя понимать?
– Если вы про девство, то я давно его лишена. Еще, когда в няньках была у Горелова, что в приказчиках у графьев Ордынских значился. Он и лишил меня невинности, мне тогда 12 с половиною лет было… Сначала плакала, потом смирилась. Он мне конфет купит или денюжку даст, мне и радостно. Только недолго он мною забавился, понесла я от него. Жена узнала, повела меня к бабке, та дите во чреве моем и умертвила… Порченная я, грешная. Опосля его жена выгнала меня:
– Иди, куда хошь, а из усадьбы – вон! Ежели увижу, лицо тебе кипятком попорчу!
Вот и пошла я в Кобылкин, а там окромя, как в трактир – некуда… Хорошо добрые люди помогли. Так и попала я в услужение к Марфе Захаровне.
– Сколько лет тебе?
– Пятнадцать.
– Выглядишь старше. Ты грамотная, читать-писать умеешь?
– Нет. В школу не ходила. Рано сиротство познала, до Горелова перебивалась как могла, а чаще у церквы милость просила.