Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 4)

– Вот и лету конец… – многозначительно заметил Кулябкин, отхлебывая огненный чай из граненого стакана в подстаканнике. Хозяйка пила из черной чашки с алой розой-агашкой. Эту чайную пару от Кузнецова Марфа купила лет двадцать назад на ярмарке. Тогда она еще передвигалась без клюки и была завсегдатаем городских осенних ярмарок. Там и посуду, и ситец, и скатерти с полотенцами покупала, умело торгуясь, сбивала цены у заезжих купцов.

– Совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Кулябкин. – Я, ведь, подарочек Вам, тетушка привез. Сейчас, из саквояжа своего достану.

Тетка хотела кликнуть Наташку, чтобы та принесла дорожную сумку Петра, но он сделал знак не звать девушку, сам пошел в сени, где оставил свой багаж.

Вернулся, держа в руках сверток. В нем оказалась шелковая турецкая шаль цвета прелой вишни с золотыми «огурцами» и такими же кистями – мечта купчих и горожанок из мещанского сословия, а также кулек засахаренных орехов и пастила в коробочке.

– Орехи, я, Петя и позабыла, когда ела из-за отсутствия зубов, а за пастилу спасибо.

При взгляде на нарядную шаль, поднесенную бывшим подопечным, в глазах Марфы Захаровны блеснул огонек, давно не появлявшийся в ее старческих глазах. Легко было догадаться, что с шалью тетке Петр угодил. Но она, все же, не преминула заметить:

– Не забыл мое добро. Однако, куда мне в ней?! Если только в гроб?

Тетка вновь окликнула девушку-прислужницу. Когда та возникла перед ней, старуха произнесла:

– Наташка, запомни мою волю: сею шалью, подарком родственника Петра Павловича Кулябкина меня после моей смерти во гробу обрядить.

После того, как девушка вновь скрылась из комнаты хозяйки, Петр решился спросить у тетки:

– Так, зачем вы меня вызвали к себе, Марфа Захаровна, позвольте узнать?

Старуха вновь приняла свое суровое выражение лица. Что было для нее привычным при ее седых, кустистых, торчащих, как у совы бровях. Жизненный огонек в глазах угас и она, немного помолчав, не сразу ответила:

– Долго я думала над одним делом, прежде чем позвать тебя к себе из Петербурга. До последнего сегодняшнего дня думала… Однако, делать нечего. Один ты у меня, хоть и седьмой водой на киселе приходишься. Да и с шалью мне угодил, запомнил мое благодеяние. Идем, покажу тебе кое-что на месте.

Марфа Захаровна, взяв в руки клюку и опершись на нее, не без труда поднялась из-за стола. Кулябкин заботливо подхватил ее под руку, когда она, отперев большим ключом тяжелую дверь, повела его вниз по старинной лестнице в подвал дома.

В руке у тетки горела толстая свеча, освещавшая им путь. Стены и пол подвала были каменными, местами с верхнего свода подземелья звучно капала вода в лужи под ногами идущих. Так они дошли и до второй запертой двери. Тетка нашла на связке нужный ей ключ и отперла ее. Дверь со скрежетом, напомнившим рык какого-то дикого зверя, не без усилия Кулябкина открылась, для чего ему пришлось хорошенько подтолкнуть ее плечом, благо силой и ростом его Бог не обидел, сказалась хорошо поставленная в городском училище физическая подготовка. Перед Петром открылся узкий проход, в конце заканчивающийся тупиком.

Чечеткина остановилась:

– Все. Пришли мы на место. – Марфа Захаровна указала сухим перстом на стену старинной кладки. – Возьми этот камень, Петя и вынь его из стены. Кулябкин, соображая, чем бы ему подцепить массивный булыжник, осмотрелся и увидел валявшуюся под ногами столовую ложку. Он поднял ее. Видно, что из серебра, – крепкая и увесистая, при мерцающем свете горящей свечи заметен фамильный герб, указывающий на владельца. Кулябкин, воспользовавшись найденной ложкой, подцепил ею камень и он без особого труда отделился от стенной кладки. Тут, странным образом часть стены отошла в сторону и перед ними открылся проход в нишу. Петр и, поддерживаемая им Марфа Захаровна, прошли вглубь небольшого помещения, где к стене был прикреплен факел с просмоленной паклей, обмотанной рогожей. У стены лежало еще несколько таких же, видимо, заготовленных прозапас.

– Зажги огонь, Петя! – распорядилась Марфа Захаровна. – Теперь этот дом и все, что в нем, все принадлежит тебе. Я оформила на тебя дарственную.

Петр от свечи зажег факел, осветив изнутри небольшое помещение.

– Благодарю-с, тетушка, но как же мне проживать здесь, коли служба у меня в Петербурге. А других средств к существованию нету. И, стоило ли хлопотать, живите сто лет, как и обещали. Можно было б и завещание составить на дом…

– Завещание… Налетят стряпчие и прочие канцеляры, будут опись имущества в наследство составлять. Кругом свои носы совать. Нет, я тебя от этого избавила. И, ежели по совести, когда я этот дом у беглых из наших краев староверов покупала, то и твоя законная доля тут имеется. Твоих покойных родителей от продажи их дома средства остались. Бога, ведь, не обмануть, как простых смертных. Староверов уж очень тогда притесняли и погнали из наших краев к Белому морю, так они срочно и за небольшие деньги этот дом с садом мне и уступили.

– Благодарю еще раз, тетушка, но право зря беспокоились. А, зачем сюда мы пришли, можно поинтересоваться?

– Ты еще не все знаешь. Нажми на светильник и увидишь зачем я тебя привела.

Петр сделал, как велела ему тетка: нажал на основу крепежа факела и перед ним открылось новое помещение, вернее ниша, в которой стоял большой кованный сундук. Он был не заперт и откинув крышку, Кулябкин увидел, что сундук доверху наполнен старинными золотыми монетами. Были в нем и ювелирные украшения из драгоценных камней. При свете огня они сыпали искрами, слепя глаза.

– Как же вы не пользовались этим богатством, тетушка, а всю жизнь прожили весьма скромно, хоть и не в нужде. – поразившись увиденному, спросил Кулябкин.

– Так мне ж никто о нем не рассказал, чисто случайно клад мне открылся через много лет. Так и жила, не ведая, что по золоту хожу. А сейчас, Петя, отведи меня в мои покои. Устала я. Надо отдохнуть. Главное я тебе сказала. Теперь все твое, а мне, старухе на тот свет все равно не забрать.

Глава 6 Беспокойная ночь и отъезд

Петр Павлович помог тетке выбраться из подвала и прежде чем пожелать ей спокойной ночи и удалиться в отведенную ему комнату, передал старушку в руки прислужницы Наташки, которая уложила Марфу Захаровну в постель, накрыв ее теплым одеялом. Она уж было собралась погасить свечу и уйти к себе, как услышала голос хозяйки:

– Не тебе пара. Петр Павлович в Петербурге пост занимает. Благодаря моему благодетельству грамоте выучился. Ты зря около него не крутись и не смей глаза свои бесстыжие на него пялить. Накапай мне в рюмку капель. Что-то сердце жмет.

Девушка отошла от кровати Чечеткиной к ящичку, где хранились лекарства хозяйки, отсчитала в рюмку пятнадцать капель, разбавила водой, как та велела делать и поднесла рюмку Чечеткиной. Голова Марфы Захаровны лежала на высокой подушке, ее глаза были закрыты.

– Видать, уснула, – подумала прислужница, но прежде чем задуть свечу, посмотрев на хозяйку, засомневалась. Наталья дотронулась до руки старушки, от нее повеяло холодом.

– Марфа Захаровна, – позвала прислужница, но глаза Чечеткиной, по-прежнему, были сомкнуты.

– Никак померла… – перекрестилась девушка. Тут она вспомнила о Кулябкине и побежала к дверям его комнаты с криком:

– Барин, Петр Павлович! Марфа Захаровна, кажись, померла!

Кулябкин, накинув халат, вышел на крик Натальи. Он опередил прислугу и первым вошел в покои тетки, с которой только недавно расстался, пожелав ей спокойной ночи. Взяв руку старушки, убедился, что пульс не прощупывается. Петр вспомнил о медике Сигареве:

«Как хорошо, что Миша еще не уехал. Надо его позвать. Вместе и засвидетельствуем факт смерти тетки. Я, как полицейский, он, как медик.»

Кулябкин хотел было отослать Наталью за Сигаревым, но посмотрев на часы, показывавшие уже за полночь, раздумал. Негоже молоденькой девушке идти ночью в трактир одной. Он быстро оделся и, взяв в руки зажженный фонарь, пошел на постоялый двор.

Разбудив заспанного Михаила, Петр велел ему одеться и пойти с ним. Пока шли по дороге, сопровождаемые со всех сторон громким лаем кобылкинских псов, бродячих и дворовых на привязи у своих будок, Петр сообщил о смерти тетки.

– А, ведь, только вчера обещала до ста лет дожить! Впрочем, выглядела она неважно. – напомнил Сигарев Кулябкину.

– У тебя, как у медика, глаз наметанный, – подтвердил Петр слова своего дальнего родственника. – А, все же хорошо, что это случилось, когда мы оба здесь и ты не успел уехать. Раз суждено было тетушке умереть, то все сложилось, как нельзя удачно.

Они подошли к дому Чечеткиной, где после осмотра Михаилом усопшей составили протокол и свидетельство о смерти. На постоялый двор Сигарев уже не вернулся, а решил доспать прерванный сон в комнате с Кулябкиным, велевшим Наталье постелить Михаилу на диване. Наконец, под утро бурной событиями ночи, в доме покойной Марфы Захаровны все уснули и наступила тишина. Впрочем, согласно дарственной, лежащей в кармане сюртука пристава, дом и все имущество в нем уже по праву принадлежат новому лицу, а именно, Кулябкину Петру Павловичу.

Поднялись поздно, однако Наталья уже успела вскипятить самовар и сбегать к соседям, чтобы позвали женщину обмыть тело усопшей и обрядить его в последний путь. Из-за неутихающей дневной жары конца августа, что было редкостью для этих мест, решили похоронить Марфу Захаровну как можно быстрее. Священник не сразу согласился, указав, что по церковному правилу принято хоронить на третий день, однако, Кулябкин сказал, что тетка умерла незадолго до полуночи, так, что все выходит без нарушения церковных канонов. Батюшка дал добро. Отпели и похоронили Марфу Захаровну на утро следующего дня. Наталья выполнила волю покойной и ее тело в гробу укрывала роскошная шаль, подаренная Петром. Михаилу пришлось дать телеграмму родителям в Псков, что он задержится в Кобылкине. О причине не сообщил, так, как Чечеткина их родней не являлась. Соседки помогли Наталье приготовить поминальный обед, после которого Сигарев собрался уезжать. С постоялого двора прислали его вещи с извозчиком, нанятым до Пскова. Следом за ним в Петербург засобирался и Кулябкин. Все бы ничего, да Наталья бросилась к новому хозяину в ноги: