Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 3)

Мари проводила время среди книг и нанятых преподавателей, таким образом, она получила хорошее домашнее образование, однако рано привыкла к молчанию и даже к некоторой отстраненности от окружавших ее людей. Учителя хвалили ее за усердие и аккуратность, мать выплачивала им жалование и все оставались довольны.

Так шли годы, Мари выросла, похорошела, но это мало чем отразилось на ее тихой, размеренной жизни. Лишь один случай, когда молодой графине исполнилось 17 лет, всколыхнул и надолго врезался в память девушки.

В тот серый день бесснежной парижской зимы Мари сидела в пустующем соборе с книгой, которую ей дал настоятель. В полумраке храма страницы старинного фолианта освещались лишь дрожащим отсветом одинокой свечи. Было холодно: мерзли ноги и пальцы рук, но Мари это нисколько не мешало читать, содержание текста увлекло ее мысли. Двери собора были не заперты, она и не заметила, как кто-то беззвучной тенью проскользнул во внутрь, неожиданно появившись у нее за спиной:

– Мадемуазель, могу я попросить вас об услуге?

Повернувшись на голос, Мари увидела перед собой молодого человека лет двадцати. Он смотрел на нее внимательным взглядом горящих черных глаз. Одетый в серую тужурку, с непокрытой головой в темных кудрях, он походил на студента или небогатого жителя Парижа, притом, прекрасно изъяснялся по-русски.

Мари, не привыкшая к такому близкому общению с незнакомыми молодыми людьми, приняла строгое выражение лица и спросила так же на русском:

– В чем ваша просьба? Изложите.

– Не могли бы вы передать этот сверток одному лицу, который подойдет к вам следом за мной? Вы еще здесь пробудете четверть часа?

Мари пожала плечами и, хотя ее воспитание порицало подобное, ответила:

– Если речь идет о четверти часа, то я согласна выполнить вашу просьбу.

Молодой человек положил перед ней коробку из картона, в коих продавали мужские головные уборы, в недавно открывшихся больших универсальных магазинах, подобия Бон Марше.

Не успела неискушенная Мари и глазом моргнуть, как молодой человек, едва выдохнув: – Мерси, – исчез за ее спиной.

Как и было обещано, прошло не более пятнадцати минут и перед Мари появился другой молодой человек. Слегка кивнув вместо приветствия и благодарности, он подхватил предназначенную ему коробку и был таков. Подобное поведение несколько неприятно удивило молодую графиню Ордынскую, однако она вскоре забыла об этом, продолжив свое чтение.

Будь между дочерью и матерью более тесные и доверительные отношения, этот случай не остался бы вне ведения Софьи Николаевны. А, вот, на исповеди в ближайшую воскресную службу молодая графиня Мария Александровна призналась настоятелю и рассказала о произошедшем с ней в стенах храма. Настоятель внимательно выслушал, затем сказал:

– Вы поступили очень опрометчиво. Как знать, в этой коробке могла быть бомба или прокламации, листовки антиправительственного содержания… Парижские университеты наполнены бунтующей молодежью. Как Вам представились эти молодые люди?

Мари слегка побледнела от сказанного священником:

– Не знаю, они не представились.

Настоятель вздохнул, однако к причастию допустил.

Глава 4 Бог подаст…

Мать с дочерью, прихватив кружевные зонтики от солнца, вышли пройтись по родовой усадьбе графа Ордынского, унаследованной ими после его смерти. Однако, по приезду из-за границы спустя пятнадцать лет, выяснилось, что наследовать кроме долгов нечего: дом обветшал, бывшие крепостные крестьяне, освободившись, подались в города в поисках заработков, конюшня опустела, оранжерея, когда-то поражавшая гостей своими экзотическими фруктами и диковинными цветами, представляет жалкое зрелище покинутого Эдема. Все застыло в Ордынском, будто время здесь остановилось и потеряло свою власть над миром.

Мари заботливо поддерживала мать под руку:

– Что Вы думаете о учреждении ревизии, маман? Действительно ли она так необходима?

Софья Николаевна со вздохом ответила:

– Все это потребует денег для выплат проверяющим. Понадобятся обращения в инстанции, оплата стряпчих, судебных марок, пошлин и всего, что необходимо в таких случаях. А средств нет. Мы на грани разорения, Мари!

– Мне, однако, управляющий Василий Спиридонович не показался человеком бесчестным. И бумаги у него все подшиты и, как будто, в порядке… Да и сам покойный папа доверял ему.

– Ты заглядывала в гроссбухи, Мари?

– Совсем немного, маман. Из того, в чем я смогла разобраться следует, что записи велись на основании документов аккуратно и своевременно.

– Прости меня Мари. Я не хотела тебе такой доли. Моя беспечность привела и тебя к краху. Графиня Мария Александровна Ордынская – бесприданница! Самое долгое, через полгода отсрочки, которой добился Василий Спиридонович, наше имение пойдет с молотка и мы окажемся без крыши над головой.

– Может продать наши драгоценности?!

– Дорогая, на эти деньги имение не выкупить с его долгами и процентами кредиторов. Большую часть драгоценностей пришлось продать еще в Париже. А, как только в обществе узнают, что графиня Ордынская продает свои последние бриллианты… Мы окончательно погибнем.

– Почему же, маман?

– Потому, что нам надо срочно ехать в Петербург, посещать балы, вращаться в кругах… А, как появиться на бале без достойных туалетов и драгоценностей?!

– Какие могут быть балы в нашем положении…

Кровь прилила к бледному лицу Мари.

– Потому, что дорогая моя дочь, тебе нужно срочно найти себе достойную партию и выйти замуж. А, это возможно только в Петербурге или в Москве. Не в Псковской же губернии, однако!

Проводив Сигарева на постоялый двор, откуда на следующее утро ему надлежало выехать в Псков к родителям, Кулябкин не торопясь пошел к дому Марфы Захаровны. Петр Павлович не спешил переступать его порог. В памяти Кулябкина нежданно, разом потерявшего отца с матерью, раннее детство и отрочество под опекой Чечеткиной было безрадостным и одиноким. Встреченный сегодня на дороге мальчишка, торгующий кладбищенскими грушами, так напомнил Петру себя в его годы. Такой же худой и босой, в заплатанной выцветшей рубахе навыпуск. Он вспомнил, как радовался каждому грошику за проданные яблоки и груши со Старообрядческого, как копил их копеечка к копеечке, чтобы что-то купить необходимое для себя и тетки. Часто, отказывая себе в покупке пряника или леденца, подносил ей в подарок к именинам или на Рождество какую-нибудь приятную мелочь, будь то платок или нюхательный табак, которым старуха баловалась, не смотря на неодобрение батюшек. Она принимала от Пети подношения, как должное и говорила нарочито-строго:

– Вот, ведь в грех меня вводишь! Знать и на тебе его частица есть! – Однако не без удовольствия подносила к ноздрям щепотку-другую и уже не так строго глядела на мальчика.

Сама же тетка не жаловала сироту, экономила на всем, хотя от продажи его родительского домика и кое-чего из мебели, средства имела. Даже незаношенные и еще крепкие порты и рубахи на каждый день не выдавала, а только по праздникам и в церковь. То же и с сапогами. Случалось, он вырастал, так и не успев износить одежду и обувь. Тетка просила соседку расставить, удлинить почти неношеное. Так он и рос, так и ходил в церковно-приходскую школу. Учителя отзывались о Кулябкине с похвалами. Петр закончил в ней 4 класса, получив свидетельство с хорошими оценками. Ну, а затем от Теляшова пришло письмо с согласием взять сироту на обучение в лавку. Марфа Захаровна собрала на дорогу двенадцатилетнему Петру узелок, сунула ему в руку пятак и пустила пешим ходом с двумя странниками в Петербург. Дорогой ели-пили, что Бог подаст. Ночевали в поле у дороги или на лесной полянке у костра. Умывались в речке или пруду. За неделю дошли. Так Петя Кулябкин и оказался в столичном Петербурге. Однако много с той поры воды утекло.

Глава 5 Тайна

Вернувшись в дом своей бывшей опекунши, Петр постучался к тетке и услышав старухин голос:

– Заходи, – скрипнул дверью с давно несмазанными петлями, издающими протяжно-жалобный вой побитой собаки, и вновь предстал перед очами тетки. Она сидела все в том же старом кресле, обитом хлопчатым бархатом, с давних пор потерявшим свой первоначальный цвет и изрядно потертом. Сколько себя помнил Петр, столько помнил он и это кресло, когда-то глубокого лилового цвета, как и шторы на окнах, и дверях комнаты хозяйки.

Несмотря на жаркий день, Марфа Захаровна была в шерстяном креповом платье с теплой шалью на узких, худых плечах, рядом с ней стояла клюка, с некоторых пор ее неразлучная спутница.

– Обедать будешь? Голоден с дороги, поди? – поинтересовалась она у Кулябкина.

– Благодарю-с, мы с Михаилом Платоновичем на постоялом дворе отобедали-с. Разве чаю отопью-с…

– Наташка! – кликнула Чечеткина.

Скоро дверь отворила краснощекая девица лет 16—17, с виду заспанная.

– Все спишь от безделья, бесстыжая! Самовар вскипел?

– Вскипел, Марфа Захаровна, вскипел.

– Неси.

Уже через минуту на столе появился большой начищенный самовар, вазочка из синего стекла с вишневым вареньем и воздушный, обсыпанный мукой, словно белой пудрой, калач-ситник в виде большого навесного замка с ручкой, какие пекли в городской пекарне у купца Пудовкина. Девушка разлила по чашкам чай и по знаку хозяйки удалилась, прикрыв за собой дверь.

А, за окнами, меж тем, смеркалось, будто по небу разлили черничный кисель. Августовские вечера в их присеверных краях наступают быстро и особенно темны в Кобылкине из-за отсутствия фонарей. Они есть лишь у постоялого двора, трактира и почтового отделения, остальные улочки и переулки городка безлюдны и непроницаемо черны. Поэтому осенью и зимой жизнь в Кобылкине замирает рано.