Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 2)
Софья Николаевна, не без гордости, в душе все же признавалась себе, что в Париже она неизменно пользовалась успехом на балах, часто бывала в театрах в окружении поклонников и последние 15 лет жила насыщенной светской жизнью богатой молодой вдовы из России, откуда исправно от управляющего поместьем приходили деньги, позволявшие ей жить на широкую ногу. Поначалу графиня неоднократно получала предложения руки и сердца от завидных женихов с толстыми кошельками и солидными счетами в банках, но двадцатичетырехлетней вдове не хотелось повторения ее прошлой жизни со старым, пусть и богатым мужем и она отвечала отказами. Парижские великосветские нормы поведения не были строги и молодая красавица-вдова, неограниченная в средствах, не отказывала себе в чувственных удовольствиях. Однако годы шли, толпы богатых и знатных поклонников постепенно стали редеть, солидных женихов сменили молодые и прекрасные мужчины, зачастую альфонсы без гроша в кармане. О вкусах и нравах русской аристократки уже было известно во всех салонах Парижа. Впрочем, таковы были причуды богатых и свободных, не зависимо от стран, в которых они родились. Париж уравнял всех из их числа, тепло принимая в свои, изобилующие роскошью салоны. Так было все 15 лет, пролетевшие для графини совсем незаметно, пока не прогремел «гром» из усадьбы Ордынских, откуда пришла телеграмма: «Графине Софье Николаевне срочно вернуться в Россию для урегулирования возникших материальных затруднений».
Прочитав послание, графиня ненадолго лишилась чувств. Из текста следовало, что ей грозит полное разорение и, если не погасить долги перед кредиторами усадьба пойдет с молотка на предстоящих торгах. Графине Ордынской с дочерью ничего не оставалось делать, как в срочном порядке выехать в Россию. Чтобы погасить долги парижским кредиторам и собрать деньги на дорогу, пришлось продать фамильные бриллианты по грабительски-низкой цене местным скупщикам-ювелирам, с их стервятническим чутьем на чужое горе и безысходность в подобных обстоятельствах.
Марфа Захаровна, сидя в глубоком кресле, встретила своего бывшего подопечного Петю Кулябкина суровым взглядом из-под насупленных седых бровей. Взгляд был испытующим и недобрым. Она так и не простила Петра за его уход от Теляшова и за то, что он пошел служить в полицию.
– Ну, рассказывай, как твои дела? Не жалеешь, что ушел от Игнатия Тимофеевича? А, он не пропал без тебя. Совсем не пропал… Огромными делами заправляет, говорят, что миллион денег у него! Сосед наш приезжал из Петербурга, рассказывал… Ты-то много заработал в своем чине? Поди в собственном доме в столице живешь? – не без ехидства уколола Петра Марфа Захаровна.
Кулябкин слегка покраснел и опустил глаза:
– Жалованья мне одному хватает, а квартира служебная у меня, оплачивает ее ведомство.
Тут старушечьи глаза разглядели сидящего в темном углу Сигарева.
– А это, кто таков будет?
– Позволь представить, тетушка Марфа Захаровна: студент медицинского факультета и мой родственник по матушкиной линии – Сигарев Михаил Платонович.
– Не люблю докторов. Все врут они. Лишь бы денег с больных содрать. Я сама себя лечу лучше любого эскулапа. Доживу до ста лет, вот увидите. А пока идите вон, мне отдохнуть надо.
Кулябкин с Сигаревым вышли от нее в небольшой садик, окружавший дом Чечеткиной и сели на скамейку под кустом жимолости. Давно не знавший заботливых хозяйских рук, палисад с разросшимся репейником, имел жалкий, запущенный вид.
Сигарев достал из портсигара папиросу и закурил.
– Сколько лет тетке? – спросил Михаил.
– Я и сам не знаю, а спросить у нее неудобно. Ты же слышал, обещала прожить сто лет.
– Да, с характером твоя Марфа Захаровна. Однако, выглядит она не очень… Кожа сухая, желтая, темные круги под глазами указывают на болезнь печени. Не похоже, что долго проживет. Мне, собственно, пора. – Сигарев потушил папиросу о скамейку. Надо похлопотать о постоялом дворе, где устроиться на ночлег. Да и тетка твоя не рада мне, судя по всему она и к тебе не очень-то расположена. И зачем только вызвала тебя из Петербурга?
Кулябкин, словно опомнился:
– Ты, уж прости, Миша. Пойдем я тебя отведу в трактир, там и обустроят на ночь.
Глава 3 Приезд графини с дочерью в имение
Управляющий имением Ордынских Зиновьев Василий Спиридонович, мужчина лет немного за пятьдесят, крупный, грузный, с багровым от волнения лицом, стоял перед хозяйкой, вернувшейся после долгих лет отсутствия в вверенное ему на управление родовое имение покойного графа. За время отъезда барыни с дочерью, Василий Спиридонович успел обзавестись большой семьей, женившись на довольно обеспеченной купеческой вдове с двумя сыновьями, да еще и своих троих наплодить.
Графиня Софья Николаевна, сидя в бархатном кресле, нервно подносила к лицу нюхательную соль в изящном флаконе на нагрудной цепочке. С некоторых пор, из страха упасть в обмороки от нахлынувших на нее бед, она не расставалась с этим средством. Вместе с тем, всегда тщательно подбирала флаконы, подходящие к ее туалетам. А, их в шкатулке графини было множество на разные вкусы и случаи. Они и приобретались у ювелирных дел мастеров, и больше походили на украшения, чем на изделия, предназначенные для хранения лекарственных средств. Впрочем, если вспомнить средневековье, то самые сильнодействующие яды содержались именно в медальонах, перстнях, брошах…
На столе перед графиней лежали толстые гроссбухи за все годы ее отсутствия. Она с легким недоверием, презрительно смотрела на эту гору бумаг, даже ни разу не раскрыв ни одну из бухгалтерских книг. Что толку, если она в этом ничего не понимает…
– Я же высылал Вам с отчетами и денежными средствами письма, в которых высказывал свою обеспокоенность по поводу расстройства дел в усадьбе. Еще при покойном графе Александре Николаевиче с финансами было неважно-с, с большим трудом сводились концы с концами… Сами понимаете-с, после свершения воли Государя императора Александра-Освободителя мужики в города все больше подались на заработки. Земледелие в наших краях дело рисковое, часто неурожаи, особенно в последние годы. Я предупреждал Ваше сиятельство, писал подробные отчеты. У меня все копии писем сохранились. Видит Бог, я не крал и страшиться мне нечего, хоть какую ревизию назначайте, только деньги зря на проверяющих потратите. Говорю Вам, графиня Софья Николаевна, как истый потомок староверов. Проверяйте-с сколько хотите-с, все равно вины моей не найдете.
После этих слов вдовствующая графиня сделала знак управляющему, чтобы он ушел. Тот поклонился и вышел из покоев барыни.
Смотреть на Софью Николаевну в ее подавленном состоянии было тяжко. Сидевшая неподалеку от матери Мари, впервые заметила, как та резко постарела за короткий промежуток времени. Дочь, не проронившая ни слова во время аудиенции с управляющим, первой нарушила молчание:
– Пойдемте прогуляемся, маман. Погоды восхитительные за окнами. Скоро осень и пойдут дожди, как мне удалось узнать о местном климате.
Мари, всю сознательную жизнь прожившая в Париже в окружении французских гувернанток и бонн, часто путала и плохо употребляла в устной речи русские слова и выражения. Она и вовсе бы не владела родным языком, пока мать разъезжала по парижским балам и театрам, если б не настоятель Собора Александра Невского, который снабжал молодую графиню книгами, причем не только церковными, но и русских писателей. Так, молоденькая девушка через Тургенева, Некрасова, Островского и, конечно, Пушкина осваивала тонкости родного языка. В церкви она и познакомилась с соотечественниками. Кто-то недавно прибыл из России, а кто-то, как и она пробыл на чужбине длительное время. О соборе Александра Невского в Париже стоит упомянуть отдельно. В нем венчалось, а также отпевалось много достойных личностей русского происхождения, из известных нам знаменитостей 19-го века в этом соборе отпевали лишь писателя Тургенева в 1883 году. Мари в ту пору исполнилось всего 6 лет и она была не знакома с его творчеством, за исключением рассказа «Муму», который вызвал у нее слезы, но узнав о смерти писателя в Париже, маленькая графиня попросила свою французскую гувернантку отвести ее в собор проститься с автором, так тронувшим ее душу своим произведением. С тех пор Мари начала бывать там по праздникам, постепенно стала ходить и на службы, расширяя свой замкнутый круг общения, в основном, с прихожанами православного собора в Париже. Настоятель и служащие храма тепло принимали девочку, а затем и девушку Марию Александровну: исповедовали, причащали и просто беседовали, интересуясь ее жизнью. В отличии от матери, Мари не полюбила светскую жизнь, больше посвящая свое время чтению, а мать ее, Софья Николаевна, обожавшая балы и развлечения, не настаивала, чтобы подрастающая дочь начала выходить в свет. Она неосознанно ревновала своих поклонников к красоте и юной прелести Мари, поэтому ничего не имела против посещений дочерью православного собора Александра Невского, в котором сама бывала крайне редко: на Рождество и Пасху. С легкой душой она доверила окормление дочери настоятелю собора, была довольна этим и со спокойной совестью вела привычный для светской львицы образ жизни.
Так, вырастая из девочки в девушку, Мари постепенно теряла с матерью связь, чем не слишком расстраивала родительницу, той было не до нее в своем вечном светском кружении. Нельзя сказать, что дочь и мать не любили друг друга, но каждая вела свою отдельную жизнь, не вникая в тонкости отношений.