Татьяна Селезнева – Гнедой, или Шаги сквозь время (страница 12)

Венчание было назначено в небольшой старинной церкви на окраине Петербурга. С утра светило солнце, а к началу венчания поднялась метель, повалил снег, как в известном произведении Пушкина, но на этом все совпадения закончились: жених с шафером не заблудились и не опоздали к началу таинства. Невеста с подружкой, матерью и тетей прибыли вовремя, да и сам обряд прошел спокойно, без какого-либо происшествия и предзнаменования. Там же, под сводами старинной церкви Петр и Мария впервые поцеловались и обменялись кольцами. Обвенчавший их священник, прежде чем отпустить молодых, поздравил с благословением на долгую и счастливую семейную жизнь. После чего приглашенные гости сели в экипаж, молодожены в тройку и поехали в новый особняк, принадлежащий юной жене Петра Павловича, о чем ему еще предстояло сообщить ей.

По русскому обычаю тройка с бубенцами, украшенная цветами и ковром под ногами молодых, с лебединой легкостью подлетела к особняку… госпожи Кулябицкой. Эту фамилию, как более благозвучную, получил после покупки имения и ухода со службы Петр Павлович. С получением дворянства преград и трений тоже не возникло. При таких-то средствах… Так и стал бывший крепостной Кулябкин – помещиком Кулябицким, что дало ему право обретения дворянства. Хлопотал он по этому делу исключительно ради тещи и молодой жены. И, хотя, титул за Марией Александровной формально сохранялся, однако, кроме старых слуг, служивших в усадьбе еще при ее отце Александре Николаевиче Ордынском, уже более никто из нового окружения не назовет Мари – «Ваше сиятельство». Это та цена, которую она заплатила за свой мезальянс. Вдовствующая графиня-мать Софья Николаевна по-прежнему сохранила за собой и титул, и соответствующие ему почести. Однако, такая потеря не ранила ее дочь. Мари с легкостью перешагнула через эти угасающие отблески обломков былого величия их старинного рода.

Сам дом и внутреннее его убранство произвели впечатление, как на тещу Петра Павловича, так и на ее родственников: мать и дочь фон Краузен. Но, как и положено аристократкам, те восприняли это сдержано и лишь украдкой, незаметно позволили себе скользнуть взглядами на окружавшую их обстановку, не проронив при этом ни слова. Впрочем, для них подобное привычно. Они и сами очень богаты, и живут в роскоши.

По приезду с венчания слуги помогли хозяевам и их гостям раздеться: снять шубы, головные уборы, принять с ног зимнюю теплую обувь и надеть легкую для комнат. Затем все с молодой парой во главе поднялись по широкой лестнице, ведущей в парадный зал. Дворецкий торжественно пригласил всех пройти к накрытому свадебному столу. Лакеи раскрыли высокие резные двери и небольшой оркестр заиграл приветственный туш.

Петр, поддерживая под руку Мари, повел по залу, пропустив немного вперед себя, как хозяйку этого роскошного особняка и свою молодую жену, – нареченную им Белой Лилией, навек поселив в своей душе. Вне всякого сомнения, он успел полюбить ее и чувствовал себя впервые в жизни счастливым, находясь рядом с ней.

Повсюду: на столах, на полу у зеркал стояли вазы, наполненные белыми лилиями. От их зеркального отражения казалось, что весь парадный зал утопает в этих изысканных цветах, что было так на и самом деле. Не зря, в геральдике цветок лилии принадлежит особам королевских кровей. А род Ордынских восходит к самим Рюриковичам.

Музыканты в седых париках и великолепных бархатных камзолах по моде 17 века эпохи Барокко. Обслуживающие стол лакеи, – в рубашках с кружевными жабо под камзолами, вышитыми золотым шитьем и в кюлотах с белыми чулками. На ногах башмаки с пряжками. Только парики были другими и указывали на более поздний 18 век, породивший мужскую моду на седые косы, стянутые на затылке черным репсовым бантом.

– У твоего зятя, Софи несомненно недурной вкус, – разглядывая в лорнет /это не возбранялось/, открывшуюся перед ней парадную залу, – произнесла кузина баронесса фон Краузен. А про себя подумала:

«И кошелек, несомненно, велик…»

Когда все расселись по своим местам за свадебный стол, после поздравлений и пожеланий счастливой жизни, гости и хозяева выпили по бокалу французского шампанского, раздалось: «Горько!». Как выяснилось, то была Вера Львовна фон Краузен, отнюдь не собиравшаяся изображать из себя великосветскую даму перед зятем кузины и, давшая всем понять, что она чтит русские традиции и вовсе не чурается их, хоть и замужем за немецким бароном.

Петр поднялся со своего места и стоя ожидал ответного шага от жены. Мари с непроницаемым выражением лица, не сразу поднялась к нему и, наконец, разрешила мужу поцеловать себя в присутствии гостей. К ее счастью, больше «Горько!» на этой свадьбе не прозвучало.

После танца с молодой женой, Петр, провожая ее на место, успел шепнуть Мари:

– Это все твое! Ты здесь единственная владелица. Царица моего сердца, Белая Лилия моя!

Скоро гости разъехались и молодожены остались одни в особняке. За окном надвигалась ночь. Их первая ночь…

Той ночью Петр черпал свое счастье полными пригоршнями: снова и снова, опять и опять. Словно, истомившийся от жажды путник, припадал к незамутненному роднику с кристально-чистой, прохладной водой, возрождавшей в нем новые жизненные силы.

Той ночью на небе не было луны, а если бы она была, то ему довелось бы увидеть лицо Марии – бледное, с искусанными в кровь, плотно сжатыми губами… Она не издала ни звука, лишь единожды прошептала в каком-то полу сумеречном состоянии, но он расслышал:

– Надо было пристрелить зайца, а не лисицу… От нее слишком много крови на белом снегу…

Петр словно опомнился после ее слов. Он зажег свечу и испугался, увидев лицо любимой женщины. Она была не похожа на себя и едва дышала.

Он упал рядом, закрыв голову руками и почти прорыдал:

– Машенька, прости, любимая!

Затем, вспомнив о шкатулке из подземельного клада Чечеткиной, принес и осыпал жену драгоценностями. Камни блестели при горевшей свече, как сотни маленьких солнц, лун и небесных звезд.

– Это все твое! Все для тебя…

Мари молчала, затем ответила ему:

– Уйдите и оставьте меня одну.

Петру ничего не оставалось делать, как выполнить ее приказание. На следующий день Мари не появилась из своей комнаты, не желая никого видеть. В первую очередь его, – мужа. По истечении трех дней вышла и начала жить заново, в новом теле. Внешне она не изменилась, вела себя спокойно, никогда ничем не выдавала своего недовольства или раздражения. Напротив, была ровна одинаково со всеми, что со слугами, что с мужем. Но внутри нее с той поры все застыло, будто умерло. Однако об этом знала только она одна.

Глава 23 К теще на блины, или Лакомка

А Петр корил себя за неуемную страсть к Марии, выдавшую в нем «беспородного» мужика» и, как он сам себя приговорил: «Вот, когда оно проявило себя, вылезло низкое его происхождение. Сломал он свою Белую Лилию, испортил ей и себе жизнь… Разные они во всем.»

Неискушенный в отношениях с женщинами из высшего сословия, к которому принадлежала его жена, он с самого начала допустил грубейшую ошибку: – поторопился познать тело, а не душу. Надо было получше узнать друг друга, дать привыкнуть к себе, заслужить если не ее любовь, то уважение. Это понимание пришло к Петру гораздо позднее, когда уже ничего нельзя было исправить. Он впервые в жизни страдал из-за женщины:

«Маша целыми днями сидит в своей комнате за запертой на ключ дверью. Не выходит к обеду и ужину, горничная относит еду в ее будуар. А он не знает куда деть себя, меряет шагами пространство своего кабинета, подобно зверю в клетке. Голову распирают мысли о неудавшейся семейной жизни.»

Раньше у него была служба, за годы он привык жить в четком, размеренном режиме дня. Не смотря на имеющиеся недостатки в их ведомстве, пройдя все низшие чины, Петр был убежден, что нужен и полезен обществу, а теперь, кажется, он и себя потерял, оставшись без дела. Чтобы как-то прекратить эту ежедневную, тупиковую круговерть мыслей, Кулябицкий распорядился подать экипаж. Затем спустился вниз в гардеробную. Отказавшись от помощи слуги, надел шубу и сев в экипаж, велел кучеру отвезти его на квартиру к своему другу и шаферу Сигареву, заканчивающему медицинский факультет университета.

Резвая пара отличных лошадей, запряженная в новую английскую повозку, внутри обитую мягкой кожей, быстро довезла Кулябицкого к маленькому домику на окраине Петербурга, где снимал комнату Михаил Сигарев.

Едва Петр открыл дверь, как с порога в нос ударил ядреный запах кислых щей. Хозяйка Матрена варила их из утятины и квашенной капусты в огромном чугуне. Рядом на столе шумно закипал самовар. Женщина сняла с него трубу и ловко установила наверх чайник с заваркой. Увидев Петра в роскошной шубе, она от удивления словно к полу приросла.

– Ты ли это, Петр Павлович?! Экий барин! Может генерала за подвиг какой получил? – не веря глазам своим, спросила Матрена.

– Я самый, Матрена Леонтьевна. Михаил дома?

– Дома, дома. Время обедать. Тут еще студенты у меня комнатку сняли. Хозяин мой, Степан Никодимыч уток настрелял, что на теплом пруду зимуют. Вот щей наварила на всех. Смею спросить: изволишь ли с нами откушать? Раньше не отказывался… хоть и нечасто бывал у нас.

– Благодарю-с, не откажусь. – Петр, покопавшись в кармане шубы, достал серебряный рубль и протянул его женщине.