Татьяна Пугачева – Детективы (страница 3)

- В вагоне-ресторане, - уверенно ответил Степан Ильич. - Все трое. Они ушли туда еще в десять вечера. А в 23:15 наш поезд проходил стрелку на станции Бологое, тряхнуло так, что в ресторане подносы посыпались. Бармен подтвердит: Громов, Ланская и Воронов в этот момент помогали собирать посуду. Они были на виду у десятка свидетелей.

Я нахмурился. Герметичный детектив в чистом виде. Три человека, ненавидящих жертву. Три идеальных мотива. И у всех троих - железобетонное алиби, подтвержденное независимыми свидетелями и стрелками разбитых часов.

- А где были вы, Степан Ильич? - мягко поинтересовался я.

- Я? - старик заморгал. - Я был в служебном купе. Сдавал бельевую ведомость начальнику поезда. Он сидел со мной с одиннадцати до половины двенадцатого.

Я кивнул, надел перчатки и шагнул в купе.

Внимательно осмотрел разбитые часы. Дорогая механика. Удар действительно пришелся точно на стекло, деформировав ось стрелок. Они вмерзли в циферблат намертво.

Затем я перевел взгляд на столик. Рядом с перевернутым стаканом лежала дорожная таблетница с отделениями по дням недели. Ячейка «Четверг. Вечер» была заполнена - внутри лежала розовая таблетка гипотензивного препарата. Зотов был гипертоником.

Я опустился на колени и осмотрел карманы жертвы. В левом внутреннем кармане пиджака лежал смартфон. Экран был цел, но заблокирован. Я нажал кнопку питания. На экране блокировки высветились обои с дорогой машиной и список пропущенных уведомлений.

Я смотрел на экран около минуты. Пазл, казавшийся неразрешимым, вдруг сложился в ясную, холодную картину. Иллюзия рассыпалась.

- Степан Ильич, - не оборачиваясь, позвал я. - Попросите доктора оставить нас. И закройте дверь.

Когда щелкнул замок, отрезая нас от шума коридора, я медленно поднялся и посмотрел в глаза старому проводнику. В них плескался страх, но страх загнанного человека, а не хладнокровного убийцы.

- Знаете, в чем проблема механических часов, Степан? - негромко начал я. - Они показывают время, но не сохраняют историю. Их можно обмануть.

Старик молчал, вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери.

- Громов, Ланская и Воронов не убивали Зотова, - продолжил я, шагнув к нему. - У них было алиби на 23:15. И у вас было алиби на 23:15. Убийца это прекрасно знал. Потому что убийца сам создал это время.

Я поднял руку, имитируя удар.

- Убийство произошло на час раньше. Примерно в 22:15. В это время Громов, Ланская и Воронов уже сидели в ресторане. Начальник поезда еще не пришел к вам за ведомостью. Вы были в вагоне совершенно одни. Вы вошли к Зотову, накинули ему удавку на шею, пока он сидел к вам спиной, заполняя какие-то бумаги, - закончил я фразу, не сводя глаз с лица проводника. - Вы затянули узел. А когда он перестал дышать, вы сняли с его запястья часы, вытянули заводную головку, перевели стрелки ровно на час вперед - на 23:15 - и с силой ударили ими об угол стола, сымитировав борьбу. Затем надели их обратно на руку трупу.

Степан Ильич тяжело оперся о переборку купе. Его руки дрожали.

- Это… это фантазии, Артур Павлович. Зачем мне убивать пассажира? И врач сказал…

- Врач опирался на температуру тела, - перебил я. - Но в этом купе жарко, батареи топят на полную мощность, а тело остывает медленно. Погрешность в час для такого осмотра - обычное дело. А вот электронику обмануть сложнее.

Я поднял с пола смартфон Зотова и повернул экраном к проводнику.

- Вы продумали всё: расписание поезда, алиби соседей, визит начальника. Но вы забыли одну деталь. Я обратил внимание на таблетницу. Ячейка за вечер четверга полна. Зотов - гипертоник. Такие люди пьют таблетки строго по часам, чтобы не спровоцировать криз. И чтобы не забыть, они ставят будильник.

Я нажал на экран, высвечивая список пропущенных уведомлений.

- Смотрите, Степан Ильич. На экране висит пропущенный будильник. Срабатывание - ровно в 22:30. Текст: «Принять лекарство». Будильник звонил целую минуту, но его никто не отключил. Он ушел в беззвучный режим ожидания.

Я сделал шаг к проводнику, сокращая дистанцию.

- Зотов не мог игнорировать этот звонок, если был жив. И он не мог умереть в 23:15, оставив будильник, звонивший сорок пять минут назад, без внимания. В 22:30 он был уже мертв. А в это время в вагоне не было никого, кроме вас.

Степан Ильич смотрел на светящийся экран телефона, как на приговор. Его плечи опустились, форменная фуражка съехала набок, обнажив редкие седые волосы. Внезапно он показался мне очень старым и бесконечно уставшим.

- Леночка… - прошептал он сухими губами. - Моя дочь.

Он медленно сполз по стене и тяжело опустился на откидное сиденье напротив тела.

- Она работает в банке. Кредитный отдел. Полгода назад она совершила ошибку… Глупую, страшную ошибку с документами, чтобы помочь мужу закрыть долги. Зотов как-то об этом узнал. Он выкупил эту информацию.

Голос старика дрожал, но слез не было. Только глухая, выжженная ярость.

- Он тянул из нее деньги месяцами. Муж ушел. Лена продала квартиру, переехала ко мне. Но Зотову было мало. Вчера она позвонила мне и сказала, что больше не может. Что ей проще шагнуть под поезд, чем продолжать этот ад. А вечером я увидел его в списке пассажиров моего вагона.

Степан Ильич поднял на меня глаза.

- Я всю жизнь служил на железной дороге, Артур Павлович. Всю жизнь мыл полы, разносил чай, улыбался хамам. Но я не мог позволить этой мрази толкнуть мою девочку под колеса. Когда все ушли в ресторан, я взял свой форменный галстук… Я не жалею. Можете звать начальника поезда.

В купе повисла тяжелая тишина. За окном в кромешной тьме завывала метель, снег хлестал по стеклам. Экспресс неумолимо мчался вперед, прорезая ночь.

Я посмотрел на мертвого шантажиста. Затем на старика, который ради жизни своего ребенка переступил черту. Я давно ушел из органов именно потому, что закон и справедливость - это далеко не всегда одно и то же.

Я молча подошел к столу, взял смартфон Зотова и, введя стандартный экстренный код сброса, который знал еще со времен службы, запустил полное форматирование памяти. Экран мигнул и погас, стирая архивы, компроматы и переписки.

Затем я открыл приоткрытый кейс убитого. На самом дне лежала тонкая синяя папка. Я пролистал ее - банковские выписки, фотографии, распечатки. На одной из них я увидел лицо молодой девушки с глазами Степана Ильича.

Я достал из кармана зажигалку, чиркнул колесиком и поднес пламя к краю папки. Когда бумага весело занялась, я бросил ее в металлическую пепельницу на столе.

Степан Ильич смотрел на меня, неверяще приоткрыв рот.

- Что вы делаете? - одними губами спросил он.

- Я еду в отпуск, Степан Ильич, - спокойно ответил я, наблюдая, как компромат на его дочь превращается в серый пепел. - Я частное лицо. И я только что провел неофициальный осмотр места происшествия.

Я стряхнул пепел, тщательно раздавил его ложкой для обуви и повернулся к проводнику.

- Полиция подсядет в Петрозаводске. Они увидят разбитые часы. Увидят время - 23:15. Увидят ваше алиби. У них будет три идеальных подозреваемых из вагона-ресторана, у каждого из которых был мотив и возможность нанять профессионала. Громов, Ланская, Воронов - у них хватит денег на лучших адвокатов, чтобы развалить это дело в суде. А у вас, Степан Ильич, есть дочь, которой вы сейчас нужны живым и на свободе.

Я поднял с пола свой пиджак и подошел к двери.

- Но если вы еще раз решите поиграть со временем, - тихо добавил я, не оборачиваясь, - помните, что у каждого механизма есть свой предел прочности. Принесите мне чаю, Степан Ильич. Черного, с лимоном. У меня бессонница.

Я вышел в пустой коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь седьмого купе. Поезд слегка качнуло на стыке рельс, и мы помчались дальше, сквозь снежную бурю, оставляя позади разбитые часы и сломанные судьбы.

Вкус мести

Гастрономия и криминалистика имеют много общего. И там, и там важны детали, температурный режим и время выдержки. Разница лишь в том, что шеф-повар смешивает ингредиенты, чтобы подарить удовольствие, а убийца - чтобы отнять жизнь.

Ресторан «Эфемер», спрятанный в тихом переулке на Патриарших прудах, славился своей закрытостью. Сюда не пускали с улицы, столики бронировали за полгода, а меню не существовало в природе - гости ели то, что в этот вечер решал приготовить шеф. Сегодня здесь подавали смерть.

Я, майор уголовного розыска Ян Волков, стоял посреди роскошного зала, отделанного черным мрамором и мореным дубом. Воздух был пропитан ароматами трюфельного масла, шафрана, дорогого алкоголя и тем едва уловимым, металлическим запахом адреналина, который всегда оставляет после себя внезапная смерть.

В центре зала, за круглым столом, откинувшись на спинку бархатного кресла, сидел Эдуард Горский. Ему было пятьдесят два. При жизни он был самым влиятельным, желчным и беспощадным ресторанным критиком столицы. Его статьи могли сделать из забегаловки культовое место, а могли уничтожить империю с мишленовскими амбициями.

Сейчас Горский был мертв. Его обычно бледное, надменное лицо приобрело жутковатый сине-багровый оттенок, глаза выкатились, а на губах застыла пена. Руки судорожно вцепились в подлокотники кресла.

Вокруг стола жались трое выживших гостей закрытой дегустации: бледная как мел редактор глянцевого журнала, трясущийся фуд-блогер и ресторатор-инвестор, нервно протирающий очки.