Татьяна Пугачева – Детективы (страница 2)

- Знаете, в чем главная проблема подделок, Денис? Время. Масляная краска сохнет десятилетиями. Процесс полимеризации льняного масла невозможно ускорить ни в какой печи. Да, вы можете сымитировать кракелюр, запекая холст. Можете втереть в трещины настоящую пыль из пылесоса. Можете использовать пигменты XIX века. Но химия неумолима.

Я отвинтил крышку флакона. Резкий запах растворителя ударил в нос.

- Если картине сто лет, этот растворитель снимет только верхний слой лака. Краска останется нетронутой - она окаменела. Но если картине полгода… растворитель проест ее до грунта за три секунды.

Я шагнул к мольберту и занес смоченный тампон над светящимся небом «Куинджи».

- Нет! Не смейте! - Волков вскочил с места с такой скоростью, что табурет с грохотом отлетел к стене. В его голосе звучала не паника реставратора, боящегося за шедевр. Это был крик создателя, защищающего свое дитя.

Я замер, держа тампон в миллиметре от холста. В мастерской повисла мертвая тишина. Савченко, стоявший у дверей, медленно положил руку на кобуру.

Волков тяжело дышал, глядя на меня расширенными глазами. Он понял, что выдал себя с головой.

- Вы не притронетесь к ней, - прошептал он, и в его голосе прорезалась жуткая, отчаянная гордость. - Это моя лучшая работа. Я потратил на нее семь месяцев. Я сам тер пигменты. Я изучал каждый мазок Архипа Ивановича. Это не подделка. Это… реинкарнация.

Я опустил руку с тампоном.

- Как и Поленов? Как и Хруцкий?

Волков нервно сглотнул и опустился на пол прямо там, где стоял, прислонившись спиной к стене. Из него словно выпустили воздух.

- Он был паразитом, - тихо, почти безжизненно произнес Волков. - Миронов. Великий реставратор, спаситель искусства. Знаете, как мы работали? Он находил на барахолках старые, не представляющие ценности холсты XIX века. Смывал с них живопись до старого грунта. А потом я писал. Я создавал шедевры. Я жил в этой мастерской, дышал скипидаром, слеп от лупы.

Он посмотрел на пустую палитру, где еще недавно лежала отравленная кисть.

- А когда работа была готова, он вызывал экспертов. Он показывал им промежуточные этапы «реставрации», которые мы заранее фотографировали. Ему верили безоговорочно. Его имя было знаком качества. Он продавал мои картины за сотни тысяч долларов. А мне платил зарплату ассистента - сорок тысяч рублей в месяц. И говорил, что я должен быть благодарен за возможность «прикасаться к вечности».

- И когда вы узнали, за сколько он собирается продать этого «Куинджи», вы решили положить этому конец, - констатировал я.

- Покупатель предложил два миллиона евро, - Волков горько усмехнулся. - Два миллиона. Я попросил у него хотя бы десять процентов, - голос Волкова сорвался на хрип. - Сказал, что хочу открыть свою студию, хочу писать под своим именем. Знаете, что он ответил?

Денис поднял на меня глаза, полные слез и застарелой, гниющей обиды.

- Он рассмеялся. Сказал, что без его сертификата подлинности, без его связей в Эрмитаже и Третьяковке моя, как он выразился, «мазня» не стоит даже тех денег, что мы потратили на старый холст. Он сказал, что я - никто. Просто инструмент в его руках. Удобная кисть, которой он создает историю.

Волков горько усмехнулся и вытер лицо испачканным краской рукавом.

- Инструмент… Что ж, я решил, что инструмент имеет право нанести свой последний удар.

- Где вы взяли яд, Денис? - тихо спросил я, откладывая флакон с растворителем обратно на столик.

- Аконит, - просто ответил он. - Я сам экстрагировал его из корней борца. Мы же алхимики, Илья. Реставратор должен знать химию лучше любого фармацевта. Выварить токсин, очистить его, смешать с каплей гуммиарабика, чтобы он не испарился и не потерял свойств на ворсе… Это было даже проще, чем подобрать правильный оттенок виридиновой зеленой.

Он перевел взгляд на безжизненное тело Миронова в другом конце комнаты. Санитары уже застегнули молнию на черном мешке.

- Я знал, что сегодня утром он будет прописывать ветви деревьев на фоне светлеющего неба. Это финальный штрих. Для него нужна только «нулевка». Я пропитал ее экстрактом вчера вечером, перед уходом. Высушил. Положил на край палитры. И ушел. Я знал, что дверь будет заперта. Знал, что он никого не впустит. Он сам все сделал. Его убила его же привычка к идеальному мазку.

В мастерской снова повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя за окном. Вся ярость, весь адреналин покинули Волкова. Он сидел на полу - опустошенный, сломанный, но парадоксально спокойный. Человек, который наконец-то признался миру в своем таланте, пусть и такой страшной ценой.

Майор Савченко тяжело вздохнул, шагнул вперед и достал наручники. Металлический лязг прозвучал в храме искусства резко и чужеродно.

- Денис Волков, вы задержаны по подозрению в убийстве Виктора Миронова, - дежурной скороговоркой произнес майор, помогая парню подняться на ноги. - Вы имеете право хранить молчание…

Денис не сопротивлялся. Он покорно протянул руки. Когда Савченко повел его к выходу, Волков остановился в дверях и обернулся ко мне.

- Илья… - позвал он.

- Да, Денис?

- Что будет с картиной?

Я посмотрел на мольберт. Пейзаж дышал утренней свежестью. Вода на холсте казалась живой, она ловила скудный свет из мансардного окна и отдавала его обратно, словно настоящее зеркало. Это была не просто искусная подделка. Это была живопись высочайшего уровня. Трагедия заключалась в том, что она родилась в тени чужого тщеславия и была крещена ядом.

- Она пойдет в хранилище вещдоков, Денис, - честно ответил я. - Как орудие преступления. Как доказательство мотива. А потом, скорее всего, ее уничтожат по решению суда. Ведь официально это фальшивка.

В глазах Волкова что-то окончательно потухло. Он кивнул, отвернулся и покорно шагнул в темный коридор вслед за конвоем.

Я остался в мастерской один, дожидаясь, пока криминалисты закончат опись. Запах скипидара и старой пыли больше не казался мне запахом тайн. Теперь это был запах склепа.

Я подошел к мольберту и еще раз взглянул на «Куинджи». Идеальный кракелюр. Идеальные лессировки. Идеальное убийство.

Миронов был прав в одном: современное искусство - это жестокий бизнес, где имя на холсте стоит в тысячи раз дороже самого холста. Но он забыл главное правило любого творца. Никогда не загоняй в угол того, кто умеет смешивать краски. Потому что однажды вместо льняного масла он добавит в них собственную ненависть.

Я накинул пальто, бросил последний взгляд на пустую палитру и вышел под петербургский дождь, оставляя мертвый шедевр в пустой мастерской.

Иллюзия времени

Мерный, убаюкивающий стук колес фирменного экспресса «Северное сияние», летящего сквозь снежную бурю из Москвы в Мурманск, всегда действовал на меня как снотворное. Я, Артур Соколов, бывший следователь, а ныне частный детектив, ехал в отпуск, мечтая лишь о тишине, горячем чае в подстаканнике и хорошей книге.

Но у судьбы, как и у железной дороги, свои расписания.

В дверь моего купе робко постучали. На пороге стоял Степан Ильич - пожилой, всегда безупречно вежливый проводник нашего VIP-вагона. Его лицо, обычно румяное, сейчас сливалось по цвету с накрахмаленным воротничком форменной рубашки.

- Артур Павлович… - голос старика дрогнул. - Простите ради бога. Начальник поезда сказал, вы из бывших… У нас в седьмом купе беда.

Спустя две минуты я стоял в дверях седьмого купе. Внутри пахло дорогим коньяком, мужским парфюмом с нотами сандала и тем специфическим, металлическим запахом, который всегда сопровождает насильственную смерть.

На полу, неестественно вывернув шею, лежал Аркадий Зотов. Известный в узких кругах «решала» и шантажист, сколотивший состояние на чужих грязных тайнах. Я узнал его сразу - наши пути однажды пересекались. Его лицо побагровело, глаза выкатились, а на шее багровела глубокая борозда от шелкового галстука, который кто-то затянул с нечеловеческой силой.

Рядом с телом на корточках сидел полноватый мужчина в очках - Лев Борисович, хирург из соседнего вагона, которого Степан позвал первым.

- Мертв, - констатировал врач, поднимаясь и вытирая руки платком. - Задушен.

- Когда? - коротко спросил я, привычно сканируя взглядом пространство: перевернутый стакан на столике, смятая постель, приоткрытый кейс.

- Совсем недавно. Тело еще теплое, трупное окоченение не наступило. Но нам не нужно гадать со временем, Артур Павлович. Взгляните.

Хирург указал на левую руку убитого. На запястье Зотова тускло блестели массивные швейцарские часы «Patek Philippe». Стекло циферблата было вдребезги разбито, стрелки замерли.

- Без пятнадцати двенадцать, - прочитал я. - 23:15.

- Именно, - кивнул хирург. - Судя по вмятине на углу металлического столика, в ходе борьбы Зотов ударился рукой. Механизм сломался, зафиксировав точное время смерти. Сейчас 23:40. Значит, убийство произошло ровно двадцать пять минут назад.

Я повернулся к бледному Степану Ильичу, который нервно теребил пуговицу на кителе.

- Кто еще едет в вагоне?

- Трое, не считая вас и покойного, - сглотнув, ответил проводник. - Бизнесмен Громов, актриса Ланская и депутат Воронов.

Я усмехнулся. Идеальная компания для шантажиста. Каждый из этой троицы имел скелеты в шкафу, которые Зотов с удовольствием превращал в золото. Мотив был у всех.

- Где они были в 23:15? - спросил я.