Татьяна Пугачева – Детективы (страница 1)
Татьяна Пугачева
Детективы
Смерть на кончике кисти
Запах в мастерской Виктора Миронова был особенным. Густой, почти осязаемый коктейль из скипидара, льняного масла, даммарного лака и старой, слежавшейся пыли веков. Для кого-то эта смесь показалась бы удушливой, но для меня, Ильи Ракитина, независимого эксперта по преступлениям в сфере искусства, это был запах работы. Запах тайн.
Правда, сегодня к этому привычному букету примешивался еще один, едва уловимый оттенок. Запах смерти.
Мастерская располагалась на последнем этаже исторического здания на набережной Мойки в Петербурге. В огромные мансардные окна, сквозь которые обычно лился мягкий северный свет, сейчас барабанил мелкий, промозглый октябрьский дождь.
Виктор Эдуардович Миронов, легенда отечественной реставрации, человек, чьи руки спасали полотна Рембрандта и Айвазовского, сидел в своем любимом дубовом кресле перед мольбертом. Его голова безвольно откинулась на спинку, правая рука свесилась вниз, едва не касаясь паркета кончиками пальцев. На коленях покоилась палитра, испещренная буграми масляной краски.
- Никаких следов борьбы, Илья, - глухо произнес майор Савченко, стоя у дверей и стараясь ничего не касаться. Он выглядел неуместно в этом храме искусства со своей массивной фигурой и мокрым плащом. - Дверь была заперта изнутри на массивную задвижку. Мы ее выпилили вместе с куском косяка. Окна, как видишь, закрыты наглухо, шпингалеты заржавели, наверное, еще в прошлом веке. Черный ход заложен кирпичом лет двадцать назад.
Я медленно обошел тело по кругу. Лицо Миронова побледнело, губы приобрели легкий синюшный оттенок, но черты не были искажены предсмертной агонией. Он словно замер в момент глубокой задумчивости.
- Что говорят судмедэксперты? - спросил я, надевая латексные перчатки.
- Предварительно - острая сердечная недостаточность, вызванная сильнейшей интоксикацией. Токсикология еще работает, но врач скорой уверен, что это яд. Причем быстродействующий. Проблема в том, что мы не понимаем, как он попал в организм.
Савченко указал на небольшой антикварный столик в углу.
- Там стоит его чашка с недопитым чаем и тарелка с печеньем. Экспресс-тест чист. В крови алкоголя нет. Шприцев в мастерской нет, следов от инъекций на теле - тоже. Он заперся здесь в восемь утра, чтобы работать в тишине. В час дня его ассистент пришел в студию, стучал, звонил - безрезультатно. Вызвали нас. И вот результат. Герметичная комната, мертвый гений и ни единой зацепки.
Я приблизился к мольберту. На нем стоял холст среднего размера. Пейзаж. Утренняя дымка над рекой, силуэты деревьев, невероятная игра света на воде. Картина была великолепна.
- Что это? - спросил Савченко, проследив за моим взглядом.
- Судя по технике и палитре - неизвестный Архип Куинджи, - пробормотал я, наклоняясь ближе к холсту. - Или невероятно талантливая стилизация. Миронов работал над ней?
- Да. Его ученик сказал, что Виктор Эдуардович заканчивал реставрацию «сенсационной находки», которую собирался представить на выставке в Эрмитаже через месяц.
Я перевел взгляд на рабочий столик рядом с мольбертом. Десятки тюбиков с краской - от классической свинцовой белилы до жженой кости. Баночки с разбавителем «Тройник», куски ветоши, испачканные пигментом. И кисти. Их были сотни. Щетинные, синтетические, колонковые, беличьи. Они торчали из керамических кувшинов, как стрелы в колчане.
Но одна кисть лежала отдельно. На краю палитры. Тончайшая колонковая кисть нулевого номера. Инструмент для ювелирной работы - прорисовки мельчайших деталей, бликов в глазах портретов или, как в данном случае, тончайших веточек на фоне светлеющего неба.
Я наклонился к самому лицу покойного.
- Савченко, посмотри на его губы.
Майор подошел ближе, щурясь.
- Ну, губы как губы. Синие немного.
- На нижней губе, в самом центре, микроскопический след зеленой краски. Оттенок «виридиновая зеленая», - закончил я фразу, аккуратно приподнимая подбородок убитого концом пинцета.
Савченко нахмурился.
- Краска? И что с того? Он же художник, реставратор. У него эта краска должна быть везде: на руках, на одежде.
- На руках - да. На фартуке - безусловно, - кивнул я, выпрямляясь. - Но не на губах. Видишь ли, у многих художников-миниатюристов и реставраторов старой школы есть одна неискоренимая профессиональная привычка. Когда работаешь над мельчайшими деталями, кисть должна быть острой, как игла. Никакая палитра или тряпка не придаст колонковому ворсу идеальную форму. Поэтому они делают это губами. Слегка облизывают кончик кисти перед тем, как набрать краску, или после того, как промыли ее в растворителе, чтобы сформировать идеальное острие.
Я указал на ту самую тонкую кисть нулевого номера, лежавшую на краю палитры.
- Яд не был в чае, майор. И его не распыляли в воздухе. Убийца, видимо, знал об этой привычке Миронова. Он пропитал ворс этой конкретной кисти концентрированным токсином. Скорее всего, чем-то вроде аконитина или его синтетического аналога, который быстро всасывается через слизистую и вызывает остановку сердца. Миронов макнул кисть в растворитель, облизал ее по привычке, набрал виридиновую зеленую, сделал пару мазков на холсте… и умер.
Савченко недоверчиво посмотрел на кисть, затем достал рацию.
- Экспертов сюда. Пусть упакуют эту кисточку в отдельный герметичный пакет и немедленно отправят в токсикологию.
Пока криминалисты колдовали над уликами, я подошел к окну. Дождь усилился, размывая контуры Исаакиевского собора вдалеке. Идеальное убийство. Никакого следа присутствия посторонних. Убийца просто подготовил орудие заранее и ждал, когда жертва сама приведет приговор в исполнение.
- Кто имел доступ в мастерскую? - спросил я, не оборачиваясь.
- Только сам Миронов и его единственный ученик, Денис Волков. Тот самый, который и поднял тревогу. Он сейчас в коридоре, с ним работает следователь. Парень в шоке, говорит, что Миронов был ему как отец.
- Зови его сюда, - сказал я. - Мне нужно с ним поговорить. И желательно - прямо здесь, на месте преступления.
***
Денису Волкову было около тридцати. Бледный, с впалыми щеками и нервными, длинными пальцами, перепачканными въевшимся пигментом. Он вошел в мастерскую, стараясь не смотреть в ту сторону, где санитары уже упаковывали тело его наставника в пластиковый мешок.
- Денис, меня зовут Илья Ракитин, - я указал ему на табурет подальше от тела. - Я помогаю следствию. Примите мои соболезнования.
- Спасибо, - голос Волкова дрожал. Он сцепил руки в замок, костяшки побелели. - Я не понимаю… У Виктора Эдуардовича было больное сердце, да, но чтобы так внезапно…
- Это не был сердечный приступ, Денис, - мягко, но непреклонно сказал я. - Его отравили.
Волков вскинул голову. В его глазах мелькнул неподдельный ужас.
- Отравили? Но как? Дверь была заперта изнутри! Я сам стучал в нее полчаса!
- Мы полагаем, что яд был нанесен на его рабочую кисть. Ту самую, которой он прописывал детали на этом холсте.
Я подошел к мольберту и внимательно посмотрел на «неизвестного Куинджи».
- Вы ведь помогали ему с реставрацией, верно? Откуда эта картина?
Волков сглотнул и отвел взгляд.
- Виктор Эдуардович нашел ее на каком-то закрытом аукционе в Европе. Она была в ужасном состоянии, под слоем потемневшего лака и поздних записей. Он работал над ней полгода. Сказал, что это будет сенсация. Ранний Куинджи, неизвестный пейзаж. Он собирался представить ее на симпозиуме в Эрмитаже.
Я достал из кармана мощную лупу с подсветкой и склонился над холстом.
Работа была поистине виртуозной. Глубокие, светящиеся изнутри лессировки - фирменный прием Куинджи. Тончайшая сетка кракелюра - трещинок, которые появляются на масляной живописи спустя десятилетия. Грязь, въевшаяся в эти трещины, выглядела абсолютно естественно.
Но что-то меня смущало.
- Скажите, Денис, - я не отрывал взгляда от холста. - А как давно вы работаете с Мироновым?
- Восемь лет. Я пришел к нему сразу после Академии художеств. Он взял меня подмастерьем. Учил всему. Смешивать пигменты по старинным рецептам, варить лаки, восстанавливать утраты…
- И вы, конечно, тоже пишете? Свои работы?
Волков горько усмехнулся.
- Писал. Когда-то. Но кому нужен неизвестный Денис Волков? Современное искусство - это маркетинг. А здесь… здесь я прикасался к вечности. Хотя платил он мне, конечно, копейки. Говорил, что опыт, который я получаю, бесценен.
- Бесценен, - эхом отозвался я. - Как и те три картины, которые Миронов «открыл» миру за последние пять лет. Неизвестный эскиз Поленова. Потерянный натюрморт Хруцкого. И вот теперь - Куинджи. Все они были проданы в частные коллекции за огромные деньги.
Я выключил лупу и повернулся к Волкову.
- Знаете, Денис, в криминалистике есть понятие почерка. У убийц он свой, у фальшивомонетчиков - свой. А у художников он называется мазком. Миронов был гениальным реставратором, но он был посредственным живописцем. Я видел его ранние работы. У него была жесткая, почти академичная кисть. Ему не хватало воздуха.
Волков напрягся. Его пальцы перестали дрожать и намертво вцепились в края табурета.
- К чему вы клоните?
- К тому, что этот Куинджи написан не Куинджи. И восстановлен не Мироновым.
Я подошел к столику с реактивами и взял стеклянный флакон с сильным растворителем, который реставраторы используют для снятия самых стойких лаков. Затем достал из упаковки ватный тампон.