Татьяна Пряженкова – Туман над пустошью (страница 3)

– Хватит! – хрипло прокричал он. – Надоела!

Упав, Анеко приняла ту позу, которая, как позже узнала Юко, безотказно воздействует на мужчин. Стоило Дайжиро взглянуть на это распростёртое беспомощное тело, как в нём мгновенно вспыхнул огонь. То, что произошло между ними дальше, ещё долгое время оставалось для Юко загадкой. Она никогда раньше не видела ничего подобного, поэтому, даже если и захотела бы кому-то рассказать, всё равно бы не смогла найти подходящих слов. Лишь раз за всё время, что девочка наблюдала за парочкой из своего укрытия, она вспомнила о кошках, скачущих друг на дружке по весне, но в остальном – игра этих двоих показалась ей странной и даже мерзкой. Тем не менее, расставаясь, они не сказали друг другу ни слова. А когда фигура Дайжиро исчезла в дверном проёме, Анеко ещё долго плакала, уткнувшись лицом в свою одежду.

С того дня юноша больше не появлялся у них в сарае, а сестра занялась привычными домашними делами, правда, с ещё меньшим воодушевлением. На какое-то время всё словно бы вернулось на свои места. Наступила зима, затем весна, а в первый месяц лета у Анеко случилось первое «затмение». Так, по крайней мере, назвала это мама. То лето выдалось на редкость холодным, поэтому небольшую печь в доме топили почти так же часто, как и зимой. Сарай, успевший опустеть за зиму, приходилось вечно пополнять, из-за чего отец подолгу пропадал в лесу, срубая сухостой и раскалывая поваленные ветром деревья.

– Ему бы не пришлось тратить на их поиски столько времени, – нередко замечала Рика, – не будь он столь чувствительным к природе.

Папа никогда не рубил живых деревьев. Акихико в то лето часто болел, что заставляло мать лишний раз нервничать и ссориться с отцом из-за его убеждений. А Анеко, став ещё более молчаливой и отчуждённой, нередко просто пережидала день за днём, сидя в углу комнаты и выполняя очередное родительское поручение. Глядя на неё, Юко вспоминала тот день, когда раскрыла их с Дайжиро секрет. Она до сих пор никому о нём не рассказала, ни родителям, ни даже Акихико. Тогда, в сарае, её сестра была сама на себя не похожа. Она казалась живее, интереснее и даже красивее, чем теперь. Хотя с тех пор прошло совсем мало времени, но Анеко как-то заметно подурнела, растеряв ту свежесть, что так выделяет из толпы девушек одного с ней возраста.

– Тебе плохо? – решилась однажды утешить её Юко. – Ты о ком-то скучаешь?

Вопреки ожиданиям последний вопрос вызвал у старшей сестры отнюдь не порыв откровений. Яростно сверкая глазами, она больно схватила малышку за ухо и потащила в сарай.

– Что ты знаешь? – зло зашипела она, когда они остались наедине. – Говори!

– Ничего! – захлёбываясь слезами, трясла головой Юко. — Честно, ничего!

– Мерзкая девчонка, – пронзительно завизжала Анеко, – ты лжёшь!

Она уже было потянулась за чем-то рукой.

– Только не кидай в меня дрова! – взмолилась Юко и тут же зажала рот вспотевшими от страха ладошками.

Лицо сестры, теперь и без того всегда бледное, казалось белее снега. Она так и застыла на месте с нелепо вытянутой рукой, а её вытаращенные глаза испепеляли бедняжку Юко, что съёжилась едва живая всего в паре шагов от неё. Одному Провидению известно, чем всё это могло закончиться, но тут во дворе раздался голос матери – она звала Анеко. Чуть помедлив, девушка поспешила к ней, на ходу толкнув сестрицу с пути, да так, что та больно ударилась затылком о деревянный столб, после чего ещё некоторое время лежала на земле, стараясь справиться с подступающей тошнотой.

– Акихико, – нередко потом спрашивала она у брата, – а ты всё ещё хочешь жениться на Анеко, когда вырастешь?

– Не-а, – ухмылялся тот, – она мне больше не нравится.

– Но почему?

– Она стала злой и некрасивой, – простодушно отвечал Акихико, сам, пожалуй, до конца не осознавая всю глубину своей правоты.

Хотя, если бы у Юко кто-нибудь спросил, любит ли она свою сестру так же, как раньше, она бы ответила, что нет, потому что та стала злой, из-за чего перестала быть и красивой.

Но заполучить во враги родную сестру оказалось куда более тяжким испытанием, чем она предполагала. Ведь именно Анеко отвечала за них с Акихико и проводила с ними большую часть времени. Она же готовила им еду, помогала им одеваться, играла с ними, когда у неё было настроение, а главное, именно у неё мама спрашивала обо всех успехах и проказах младших детей.

– Юко сегодня опять привередничала, – с ехидной улыбкой нашёптывала ей на ухо Анеко. – Она взяла в привычку воротить нос от моей стряпни, словно это помои какие.

– Это враньё! – спешило восстановить справедливость оскорблённое дитя. – Ты опять пыталась скормить мне подгорелый и пересоленный рис.

– Акихико, – в недоумении обращалась к мальчику мама, – а твой рис тоже был пересоленным и подгорелым?

– Нет, он был такой же, как и всегда.

Но подобные мелкие неприятности были лишь малой частью того, что выпадало теперь на долю бедняжки Юко. Нередко девочке приходилось быть начеку даже, когда она ложилась спать. В одну из ночей она проснулась от того, что кто-то проворно полз по её волосам, перебирая множеством мелких, колючих лапок. Раздавшийся следом крик разбудил всю семью.

– Что опять стряслось?! – ещё не открыв глаза, воскликнула Рика.

– Многоножка! – в ужасе визжала малышка, дёргая себя за волосы и без остановки тряся головой. – Её сунула мне в волосы Анеко!

Однако доказать этого она, конечно же, не могла. А более всего Юко огорчало то, что сестрица всегда находила отговорки и никогда не теряла самообладания, она без малейшего смущения говорила неправду, смотря при этом матери прямо в глаза. В конечном итоге Юко всегда оставалась во всём виноватой, а за любое враньё, даже самое маленькое, в семье было принято наказывать. И поскольку папа всё чаще отсутствовал дома из-за работы, эту обязанность пришлось взять на себя маме. Но Рика не могла поднять руку на детей, поэтому всякого провинившегося она решила наказывать какой–нибудь неприятной работой. Трудно сказать, сколько точно часов провела Юко, оттирая немногочисленные закопченные кастрюли или штопая заплатки на дырявых, давно выцветших вещах.

Сперва она надеялась, что Анеко недолго будет обвинять её в выдуманных пороках. Но убедившись, что сестрица быстро вошла во вкус и издевается над ней уже не в отместку, а ради собственного удовольствия, Юко возненавидела её так, как едва ли способен ненавидеть восьмилетний ребёнок.

– Я всё расскажу про тебя родителям, – потеряв всякое терпение, грозилась она. – Они узнают о бедных убитых тобой птицах, о Дайжиро и о том, что вы с ним делали в тот день в сарае!

– Можешь бежать прямо сейчас, – ехидно высовывала свой длинный язык Анеко. – Но спешу предупредить, в этом доме никто более не поверит ни единому твоему слову, маленькая лгунья!

Эти слова не на шутку испугали Юко, ведь если сестрица окажется права, её жизнь в родном доме навсегда превратится в один большой мучительный кошмар.

– Мама, я хочу рассказать тебе кое-что об Анеко, – улучив минутку, когда они остались вдвоём, неуверенно начала девочка. – Я хочу рассказать тебе, почему она всё время наговаривает на меня, почему она меня так ненавидит.

– Я не собираюсь слушать, как ты порочишь имя сестры, желая насолить ей, – резко оборвала дочь Рика. – Анеко обязана сообщать мне обо всём. Она делает это, чтобы вы с братом выросли приличными людьми. И мне очень жаль, что ты, Юко, с ранних лет склонна к вранью и обману.

От столь холодного тона на глазах малышки мигом навернулись слёзы. Тем не менее она не пустилась вон из комнаты, чтобы в одиночестве предаться печали, а осталась стоять подле матери, лишь слегка опустив голову. Крупные капли слёз падали около её ног, оставляя тёмные округлые пятна на полу.

– Пойми, – чуть смягчилась мать, – из маленьких детских пороков неизменно вырастают дурные наклонности, которые потом сильно влияют на жизнь взрослого человека.

– Но ложь не мой порок, – дрожа всем телом, отвечала Юко. – Я никогда не лгала вам.

Однако мама не поверила ей и в этот раз. Грустно вздохнув, она отправила дочь выполнять очередное наказание, даже не посчитав нужным утешить её.

– Я сбегу, – не помня себя от гнева, шептала бедняжка, хватаясь за самую большую из грязных кастрюль, уже заботливо подготовленных для неё Анеко. – Клянусь всем, что у меня есть, я сбегу!

Если вам когда-нибудь доводилось бывать в провинции, вы без труда представите себе запустение и уныние, царящее в радиусе десятков километров. Для восьмилетнего ребёнка подобные расстояния представляются почти бесконечными. И хоть деревня, в которой проживала семья Юко, располагалась относительно недалеко от столицы, на неё не падало даже отблеска городской жизни. Девочке не раз доводилось видеть, как кто–то из крестьян, закинув на плечи товар, пешком отправлялся в город, медленно переставляя ноги под тяжестью своей ноши, будто сухопутная черепаха. Зрелище это неизменно навевало на Юко тоску. А само слово «город» совсем ни о чём ей не говорило. Тем не менее от взрослых она слышала, что там «царит совсем другая жизнь».

– Если столичная жизнь действительно столь сильно отличается от жизни здесь, – порой шёпотом рассуждала она, – значит, я обязана попасть туда во что бы то ни стало.