Татьяна Пряженкова – Туман над пустошью (страница 15)

– Я ненавижу эти занятия музыкой, – как-то вечером призналась молодая госпожа, когда они с Кайо уже готовились ко сну.

– Но у вас так хорошо получается, – как обычно вполголоса отозвалась та.

– Иногда мне кажется, что в этом доме искренность не в ходу. И ты, и мадам Чиеми только и делаете, что бросаетесь неопределёнными, но изящными фразами. А что делать таким, как я? Что делать тем, кто не умеет их понимать?

– Вы ещё так молоды, – последовал ответ.

– Ну, вот опять! – не выдержав, вспылила Хацуми. – Ну почему ты просто не можешь сказать: «Пройдёт время, и вы всему научитесь?»

На удивление, Кайо не только не обиделась на эту её резкость, а даже как-то загадочно и одобрительно улыбнулась. И только когда они уже улеглись каждая в свою постель, Хацуми поняла, что именно означала её улыбка.

Чем дольше жила девочка в богатом доме госпожи Кавахара, тем быстрее росло чувство отчуждённости, словно все её детские воспоминания принадлежали кому-то другому. Показавшиеся сперва странными и глупыми правила нового дома, однако, были заучены ею в весьма короткий срок, после чего их соблюдение более не представлялось обременительным. Вскоре молодая госпожа уже слабо представляла себе иную жизнь (жизнь за пределами четырёх стен) и вовсе не печалилась об этом. Не то чтобы она не скучала по свободе, нет, ей элементарно было некогда об этом думать, ведь каждый день в доме госпожи Кавахара был расписан буквально по минутам как для неё, так и для прочих его обитателей. И если в обязанности Хацуми входила, как правило, учёба, то будни служанок и даже мадам Чиеми были наполнены куда большей и, честно говоря, куда более скучной и заурядной суетой. Глядя на них, Хацуми нередко приходила к мысли, что ей действительно повезло.

– Я всё ещё плачу по ночам? – как-то поинтересовалась она у девушки-служанки.

– Крайне редко, – с неизменной полуулыбкой отозвалась та. – Я впервые встречаю человека, который не просыпается, даже если его очень сильно качать.

«Это во мне от папы: он, засыпая, храпел так, что весь дом не мог уснуть, а ему хоть бы что», – так и вертелось на языке у Хацуми, но она вовремя сдержала себя, кротко склонив голову в знак смирения, как учила её мадам. Помимо каллиграфии и музыки, ей теперь приходилось ещё заучивать наизусть и большое количество стихов, а также правил этикета и прочих, важных, по словам мадам, церемоний. Самыми тяжёлыми из дней были те, в которых дисциплины шли одна за другой. К примеру, после музицирования, стоило девочке немного приноровиться к инструменту, следовал урок танцев. Овладеть искусством пластичности собственного тела оказалось ничуть не легче, чем сямисэном или кистью. Первое время мадам Чиеми была крайне недовольна своей ученицей.

– Когда ты передвигаешь ноги, то думаешь о руках, и наоборот, – безжалостно выкрикивала она с конца комнаты, отчего и без того неуверенные движения Хацуми становились и вовсе деревянными.

– А о чём я должна думать?

– Тебе не нужно думать, – лишь слегка раздражалась мадам, – тебе необходимо чувствовать!

Но бедная девочка, увы, не чувствовала ничего, кроме неловкости и стыда за собственную неуклюжесть. Танец обязан донести до зрителя эмоции того, кто его исполняет, это она прекрасно понимала.

– Но ведь эмоции не рождаются сами по себе, – делилась она своими рассуждениями с Кайо. – Любое чувство – это наш ответ на что-то.

– Если вы имеете в виду, что вам недостаёт цели, – как всегда осторожно начала девушка-служанка, – так придумайте её, если желания научиться танцевать ради самого танца недостаточно. Но замечу, что танец прекрасно позволяет человеку намекнуть о своих чувствах, а порой даже высказать то, что он никогда бы не решился произнести вслух.

На следующий день, когда Хацуми сидела за письменным столом, как всегда, с головой погружённая в новое задание, во дворе послышались громкие возгласы. Слегка вздрогнув от неожиданности, девочка отмахнулась от шума, будто от назойливого насекомого, и вновь погрузилась в работу. Однако шум не только не исчез, а напротив, становился всё громче.

– Что там происходит? – потеряв всякую надежду сконцентрироваться, обратилась она к служанке.

– К госпоже Кавахара прибыли с визитом.

Эта новость изумила Хацуми, ведь, если говорить честно, госпожа Кавахара, с которой они до сих пор виделись лишь раз, уже давно стала для неё чем-то вроде духа-покровителя дома, о существовании которого все знают, но сам он никогда не показывается на глаза.

– Кайо, – тут же раздался в коридоре взволнованный голос мадам Чиеми, – срочно требуется твоя помощь. У нас так давно не было гостей, что все служанки как-то растерялись.

На самом же деле они заранее знали о предстоящем визите и уже всё подготовили, но мадам хотелось, чтобы всё было идеально. Пока Кайо отсутствовала, суетливая дама бесцельно перемещалась по комнате, мешая Хацуми как следует сосредоточиться. Такое её поведение могло означать лишь одно – дом посетили крайне важные и уважаемые гости. Наконец, со вздохом отложив кисть, девочка стала не без интереса прислушиваться к непривычной суматохе, поднявшейся в их тихой обители.

– Они ждут вас, мадам, – сообщила Кайо, быстро покончив с данным ей поручением.

На её лице играла лёгкая улыбка.

– Но кто именно эти люди? Зачем они приехали? – в нетерпении завалила девушку-служанку вопросами Хацуми, стоило им остаться вдвоём.

– Прибыли господин Йошимото с сыном. Ходят слухи, что их визит носит деловой характер. По крайней мере, мадам Чиеми надела сегодня один из лучших и самых дорогих своих нарядов.

– Йошимото, – повторила девочка, вмиг позабыв об упражнениях в каллиграфии.

Ей очень хотелось узнать как можно больше подробностей, но показываться на глаза мужчинам она не могла. Тогда девочка принялась терпеливо ждать. Изображая прилежную ученицу, Хацуми вертела кисть в руках, рассеянно вырисовывая на бумаге прерывистые линии.

– Это рисунок? – оторвала её от размышлений Кайо. – Как необычно.

Бросив рассеянный взгляд на лист, молодая госпожа вспыхнула, поспешно скомкав его.

Шло время, из комнаты, предназначенной для приёма гостей, временами слышался громкий смех, но звуки беседы долетали до Хацуми, увы, лишь в виде неразборчивого шума. Томясь от ожидания, она, не зная чем себя занять, принялась заучивать стихи. Но, как назло, в принесённых мадам свитках, попадались лишь стихи о любовной привязанности, так что она вскоре отбросила и это занятие, устало опустив голову на столик для письма. «Пока никто не видит – не страшно, – подумала девочка». Она и не заметила, как уснула. Во сне ей привиделось, как она в полной тишине исполняет сложный и весьма выразительный танец, полный скрытых чувств и намёков к одному конкретному человеку. К слову, последний, находясь где-то поблизости, однако, вовсе не спешил показываться на глаза, отчего ощущение нереальности происходящего только усиливалось, а буря и без того необузданных чувств грозилась вырваться наружу если не в виде танца, то хотя бы крика, резко и решительно обрывающего эту затянувшуюся тишину. Это был крайне необычный сон, а если вспомнить, сколь давно молодую госпожу не посещали сновидения, легко вообразить, как глубоко было её удивление. Она запомнила этот сон вплоть до мельчайших подробностей, хоть и не до конца понимала – зачем.

– Почему ты меня не разбудила? – спустя пару часов едва не плакала Хацуми, сердясь на девушку-служанку. – Я хотя бы услышала, как они отбывают!

– Мадам распорядилась передать вам, чтобы вы готовились ко сну, – словно не замечая её гнева, ответила Кайо. – Сама она очень устала и уже легла.

Обычно мадам Чиеми никогда не ложилась, перед этим не зайдя и не проверив сделанные Хацуми уроки.

– У меня такое чувство, словно меня обманули, – вполголоса обронила девочка, в задумчивости расчёсывая волосы.

Да, ей хотелось увидеть молодого Йошимото, но лишь затем, убеждала она себя, чтобы спросить у него о ларце Рики, забытом тогда в его дорожной сумке. Несмотря на твёрдое желание распрощаться с прошлым, девочка всё же надеялась со временем заполучить его назад.

После вечерней дрёмы спать ей, разумеется, совсем не хотелось. Лёжа в постели и прислушиваясь к ночным звукам, Хацуми впервые за долгое время осознала, что тоскует без дождя. Когда она жила в родительском доме, то очень любила выбегать на улицу и прыгать под тёплым летним дождём. Ей нравилось его слушать, улавливая в бьющих по крыше каплях некий весёлый ритм. А больше всего она любила свежесть, что после ливня окутывала их ветхий домик и ближайшее окрестности, оставляя утром на траве блестящие, крупные капли росы. Но что толку ей, теперешней, от этих воспоминаний? «Отныне я заперта здесь, словно птичка в золотой клетке, – с тоской подумала она, – а Мир находится, вроде бы, совсем близко и в то же время так далеко».

– Кайо, ты спишь?

– Нет.

– Ты часто выходишь за пределы дома?

– С тех пор как вы приехали, я совсем не выхожу.

– Ты меня за это ненавидишь?

Тут служанка, приподнявшись на локтях, очень серьёзно взглянула на молодую госпожу из противоположного угла комнаты.

– Вовсе нет, – наконец ответила она. – Там, снаружи, нет ничего хорошего.

В отличие от Хацуми и молодого господина Йошимото Кайо родилась и выросла в городе, однако данное обстоятельство, увы, вовсе не принесло в её жизнь счастья, совсем наоборот, достигнув девяти лет, она только и мечтала о том, как бы удрать за его ворота куда глаза глядят. Если бы её спросили, какие воспоминания она вынесла из детства, первым, что бы она описала, стал их дом. Это был скромный, но большой фамильный особняк, доставшейся её отцу от его отца. Родители рассказывали, что дедушка Кайо некогда был вхож в императорский дворец, правда, никогда не упоминали – в какой роли. Несмотря на величину дома и сада, у родителей Кайо не было средств, чтобы соответствующе их облагородить, поэтому часть помещений пустовала, покрываясь пылью и паутиной, а сад до самых ворот зарос сорняками. Это было единственное, что сохранилось в памяти девушки о бедных, но всё ещё светлых временах их жизни, далее краски в эпизодах её прошлого значительно сгущались.