Татьяна Пряженкова – Туман над пустошью (страница 14)

В целом жизнь служанок в доме госпожи Кавахара на первый взгляд представлялась девочке крайне скучной, если не сказать скудной. Они день ото дня обязаны были выполнять одни и те же мелкие домашние поручения, если, конечно, высокородным дамам не взбредёт сделать что-то самим, и всячески стараться, чтобы их, служанок, последние особо не замечали. Передвигаясь по комнатам и коридорам, словно призраки, они всегда оказывались в нужное время и в нужном месте. А может, каждая из них, замерев, часами сидит под дверью в ожидании указаний? Этого Хацуми точно не знала, как не знала и того, сколько именно таких девушек живёт в доме, и как скоро она сама узнает для чего была привезена сюда. Думая о Кайо, Хацуми втайне надеялась обрести в лице девушки близкого друга, которым для неё никак не могла стать, пусть и добрая, мадам Чиеми.

– Ты давно здесь? – предприняла она попытку разговорить служанку, когда та подавала чай.

От неожиданности девушка слегка вздрогнула, пролив несколько капель мимо чашки.

– Прошу прощения, молодая госпожа, – едва слышно пролепетала она, моментально выхватив из-за пояса салфетку. – Я здесь с позапрошлой зимы, – чуть позже, обретя прежнюю невозмутимость, ответила Кайо. – Меня пригласила служить в этот дом мадам.

Вот так невзначай, благодаря случайной оплошности служанки, Хацуми узнала о своём новом статусе. А ведь она уже слышала нечто подобное. Йошимото Хироми – юношу, что привёз её сюда, тоже называли молодым господином. Силясь найти между всем этим некую взаимосвязь, девочка перестала обращать внимание на Кайо, надолго замерев с чашкой в руках, а когда подняла глаза, той уже и след простыл.

Вовсе не чувствуя себя отдохнувшей, Хацуми, допив чай, тем не менее вернулась к упражнениям в каллиграфии, заметив, что до сих пор исписала лист только до половины. После перерыва дело пошло немного лучше: линии перестали так дрожать, а столбики – заваливаться. К тому же она, наконец, сообразила, сколько примерно необходимо брать на кисть туши, чтобы «дерево» не превращалось в кляксу. Когда спустя несколько часов мадам Чиеми вернулась, чтобы оценить её работу, то увидела длинный лист, от края до края испещрённый кривыми иероглифами и жирными помарками. Бегло прочитав его, она с улыбкой остановила взгляд на последнем столбце.

– Хорошо, – одобрительно кивнув, подытожила мадам. – Всё, как я надеялась.

Сама же Хацуми знала, что именно последний из столбиков выглядел более-менее сносно, благодаря «дереву», которое, после долгих часов кропотливого труда, наконец, начало отдалённо напоминать жука.

Последующий за этим ужин прошёл для Хацуми словно в тумане. Она никак не могла заставить себя сосредоточиться на том, что ей говорила мадам. Несмотря на усталость, мыслями она всё ещё находилась за письменным столом, выводя длинные чёрные столбики слов.

– Хацуми, – наконец потеряв терпение, была вынуждена окликнуть её мадам Чиеми, – ты меня не слушаешь.

Поскольку это был не вопрос, девочка слегка замялась в нерешительности – стоит ли что-либо объяснять?

– Я понимаю тебя, – после непродолжительного молчания вновь заговорила мадам. – Ты устала. После еды я немного поиграю для тебя на сямисэне. А завтра состоится твой первый урок в освоении азов владения этим инструментом.

Новость о том, что на текущий вечер никаких занятий больше не предвидится, заметно приободрила Хацуми. Она слабо представляла себе инструмент, о котором рассказывала мадам, но послушать перед сном приятную музыку была очень даже не прочь. Ни её мама, ни папа не владели этим искусством, но, как теперь с тоской вспоминала девочка, у Рики был на редкость приятный, хоть и негромкий голос. Когда она в детстве пела им с братом колыбельные, Акихико всегда моментально засыпал, а Хацуми, наоборот, изо всех сил старалась не заснуть, чтобы мама спела ещё что-нибудь.

– Уверяю тебя, уже через год ты научишься извлекать из него столь же прекрасные звуки, – улыбнулась мадам Чиеми, бережно принимая из рук Кайо инструмент.

Первое, на что обратила внимание девочка, увидев сямисэн, – длинный гриф (тогда она ещё, правда, не знала, что прямая палка, прикрепленная к округлой основе, именуется грифом). Вдоль него Хацуми насчитала три струны, при помощи которых, как она полагала, ей и предстоит в скором будущем научиться извлекать звук. Взяв в руки инструмент, мадам Чиеми опустила его округлую часть себе на колени, а длинную зажала в правой руке. В левую же она взяла белый, непонятной формы, предмет, который назвала плектром.

– Уверяю тебя, уже через год ты научишься извлекать из него столь же прекрасные звуки, – с лёгким волнением в голосе повторила она.

Однако звуки, которые последовали за этим, вовсе не показались Хацуми прекрасными. Сперва она решила, что мадам Чиеми всего лишь настраивается. Но шло время, а из под её плектра всё продолжали вылетать резкие, прерывистые, нервно дребезжащие мелодии, так не похожие на всё то, что до сих пор воспринималось девочкой как музыка.

– А теперь послушай вот эту вещь, – коротко бросала мадам, с прежним энтузиазмом продолжая теребить струны.

Только благодаря таким её репликам Хацуми и удавалось распознать, где заканчивалась одна мелодия и начиналась другая. Стоит ли говорить, что этот домашний концерт не только не расслабил бедную девочку, а поверг в жуткое смятение, прибавив к накопившейся за день усталости ещё и головную боль. Стойко снося все удары, что в этот вечер наносило ей высокое искусство, Хацуми всё же предприняла попытку сбежать от жестокой реальности в мир иллюзий. Сидя напротив мадам Чиеми, она незаметно выскользнула из собственного тела, словно цикада из скорлупки, и, подхваченная реками памяти, унеслась в теперь кажущееся таким далёким детство, где мама и папа были вместе, где Анеко ещё сама была маленькой, и где Акихико, вечно следуя за ней по пятам, неустанно лепетал всякую чушь и звонко смеялся. Но, увы, и эти дорогие сердцу воспоминания теперь оказались отравлены. Прямо у неё на глазах образ Рики стремительно растаял, мелькнув лишь на мгновение – светлый, но вместе с тем отстранённый и печальный. Следом за ней без лишних слов ушёл и папа. Силуэт маленькой Анеко навсегда перечеркнула собой женщина-призрак, умеющая по необходимости принимать вид как прекрасного, так и страшного существа. И только Акихико оставался прежним. И от этого было почему-то ещё больнее. Рисуя в памяти его лицо, воспроизводя жесты и слова брата, Хацуми и не заметила, как мадам перестала играть.

– Ты плачешь, – вновь не спрашивая ни о чём, вслух заметила она. – Я скажу Кайо, чтобы приготовила для тебя постель.

Несмотря на насыщенный событиями день, сон отнюдь не спешил к Хацуми. Ворочаясь на новом месте, она никак не могла заставить себя расслабиться и отбросить скопившуюся усталость. Лёжа укутавшись в тёплое и мягкое одеяло, молодая госпожа дала себе слово больше не вспоминать о родительском доме, ведь теперь вместе с новым именем ей подарили и новую жизнь. Однако хладнокровно перечеркнуть всё то, что до сих пор, как она считала, определяло её «Я», на деле оказалось не так-то просто. Стоило девушке запретить себе думать о матери, как в ушах непременно начинал звучать её голос. А попытки позабыть Акихико вновь не привели ни к чему, кроме слёз. Так, снедаемая тяжкими думами, Хацуми промаялась чуть ли не до самого утра, и лишь когда первый луч солнца отбросил круглый блик на дальнюю стену, всё же задремала. Её сон без сновидений был чёрен и короток, как и вся минувшая ночь.

– Сегодня ночью я слышала жалобные стоны из твоей комнаты, – очень серьёзно сообщила ей утром мадам, когда они вместе пили чай. – Кайо сказала, ты плакала во сне.

– Я этого не помню, – потупилась Хацуми. – Но раз она так говорит, значит, так и было.

– Должна тебя предупредить, что госпожа Кавахара ярая сторонница тишины и порядка.

Эта её реплика буквально означала: «Постарайся больше не шуметь ночью, а то мне придётся тебя наказать». Вообще, мадам Чиеми редко говорила то, что на самом деле думала. И первое время Хацуми приходилось крайне сложно. Она не понимала, когда мадам действительно сердится, а когда лишь указывает ей на ошибки. На словах всё это звучало одинаково. И лишь с помощью Кайо девочка постепенно научилась приспосабливаться, читая скрытые послания между строк. Когда мадам Чиеми говорила что-то серьёзное, девушка-служанка осторожно подавала молодой госпоже какой-нибудь знак, понятный лишь им двоим. В зависимости от ситуации это мог быть весьма явный, предупреждающий взмах рукой или лёгкий кивок. Однако настоящие трудности возникали, когда Кайо рядом не было. Находясь за передвижной стеной, она могла лишь негромко покашлять или что-то уронить, если между Хацуми и мадам вновь возникало недопонимание, но такое её поведение приводило в крайнее недоумение последнюю, и вскоре девушкам пришлось переменить тактику. Теперь, если служанка хотела прийти на помощь своей молодой госпоже, она, сидя вплотную к внутренней раздвижной перегородке, доставала из складок верхнего платья бумажный веер и, пользуясь тем, что её никто не видит, начинала яростно махать им возле фусума. Такие её действия приводили к тому, что лёгкие межкомнатные перегородки надувались, а порой и вовсе начинали слегка дребезжать, отчего мадам Чиеми, панически боявшаяся простуды, как в принципе и прочих болезней, тут же звала Кайо в комнату, чтобы узнать, откуда мог взяться сквозняк.