Татьяна Пряженкова – Туман над пустошью (страница 13)

– Ты должна поклониться хозяйке! – отчаянно прошептала она. – Ну же, скорее! Не позорь меня.

Как и в первый раз, повторяя все движения за женщиной в точности до мелочей, Хацуми отдала низкий поклон хозяйке дома. После чего они бесшумно вышли из комнаты, с почтением прикрыв за собой перегородку.

– Неплохо, – подбодрила девочку мадам Чиеми. – Я же говорила, что ты ей понравишься.

Однако самой Хацуми вовсе так не показалось. В голове у девочки царил самый настоящий бардак – лишь вчера она спала на грязном тюфяке в глухой деревне, а сегодня утром, после гибели родного отца, неизвестный юноша привозит её в незнакомый дом, где ей приходится буквально с порога покорно выслушивать оскорбительные намёки, касающиеся жизни несчастной матери, а хозяйка дома, в котором девочке теперь предстоит жить, являет собой на редкость жуткую и властную особу. И только присутствие рядом доброй мадам Чиеми хоть немного добавляло бедняжке уверенности в завтрашнем дне.

– А как зовут госпожу Кавахара? – неожиданно поинтересовалась она.

– Её полное имя Кавахара Чинатсу, – заметно обрадованная, что ребёнок начинает привыкать к чужой для него обстановке, затараторила мадам. – Фамилия Кавахара имеет значение «речная равнина», а имя Чинатсу дословно трактуется, как «тысяча лет».

«Примерно настолько она и выглядит, – мысленно позлорадствовала девочка».

После мадам Чиеми отвела Хацуми в её комнату. Когда всё те же служанки-невидимки задвинули за их спинами перегородку, девочка почувствовала себя неуютно. В этой комнате почему-то было страшно всё – громко говорить, передвигаться, даже просто стоять на пороге.

– Эта комната давно пустует, – явно не чувствуя той же скованности, как обычно принялась сорить словами мадам Чиеми. – Вскоре тут будет больше мебели. Мы принесём для тебя зеркало, переносную ширму, столик, где ты будешь тренироваться писать, твои инструменты.

– Мои что? – не разобрала последнего слова Хацуми.

– Твои музыкальные инструменты.

У самой дальней стены девочка заметила высокую тень дерева, силуэт которого проступал в лучах солнца сквозь светлую бумагу. Она робко спросила позволения впустить в комнату свежего воздуха, на что мадам Чиеми ответила:

– Разумеется, если тебе будет здесь жарко, ты можешь открывать сёдзи, когда захочешь, но внимательно следи за тем, чтобы снаружи никто не мог рассмотреть, кто и что находится внутри комнаты. Для защиты можешь использовать переносной занавес или ширму.

Она сказала это очень серьёзно. Хацуми, не понимая всех причин столь строгих предосторожностей, тем не менее пообещала делать всё так, как ей велено.

– Но почему мне, хотя бы изредка, нельзя выходить в сад?

– Но ведь тебя там могут увидеть! – был ответ.

Смутившись столь бурной реакции, девочка вовсе растерялась. И пока мадам Чиеми хлопотала, устраивая обстановку комнаты наилучшим, по её мнению, образом, Хацуми молча стояла у хода, не зная, чем себя занять.

– Если тебе нечего делать, – не поворачивая головы, обратилась к ней мадам, – позови сюда Кайо.

Спустя несколько минут в комнату явилась совсем молоденькая служанка, внешне всего лишь на пару лет старше самой Хацуми. Она была высока ростом, имела чуть вытянутые черты лица и очень длинные, прямые волосы. Как и у всех служанок, её платье не отличалось особой изысканностью, но было свежо и совсем не измято, словно она надела его только что. «Госпожа Кавахара очень придирчива к чистоте и опрятности внешнего вида», – вспомнились Хацуми слова мадам. Не проронив ни слова, Кайо, склонив голову, ждала указаний.

– Принеси столик для упражнений в каллиграфии, бумагу, кисти чернильницу и тушь, – всё так же будучи занята своими делами, распорядилась мадам Чиеми. – Незачем нам терять время попусту, – обронила она, когда девушка выскользнула из комнаты.

Когда же всё необходимое было принесено и расставлено по своим местам, мадам пригласила Хацуми за письменный стол. С крайне серьезным и сосредоточенным видом она принялась осматривать одну вещицу за другой, словно видела её впервые. Затем, развернув перед ученицей небольшой рулон светлой, тонкой бумаги, мадам Чиеми придавила его с обоих концов длинными черными палочками.

– Ханси, – назидательно обронила она, – традиционная японская бумага, изготовленная из рисовой соломы. Для удобства мы прижимаем её во время работы при помощи бунтин. Это, – сунув едва ли не под нос Хацуми третью, точно такую же вытянутую, палку, – суми – чёрная тушь. Ей не пользовались около трёх лет. Сейчас я разотру её, а ты будешь внимательно следить.

Но в этом зрелище не оказалось ничего примечательного, поэтому, пока мадам готовила тушь для занятия, Хацуми развлекала себя тем, что краем глаза разглядывала другие предметы. Две длинные кисти, лежавшие чуть в стороне от бумажного листа, выглядели совсем новыми. Их белые кончики были заострены, а сама рукоять сделана из светлого дерева. Рядом с ними стояла небольшая, по всей видимости, керамическая баночка с водой, на крышке которой был нарисован синий цветочный узор. В сравнении с металлической чернильницей она выглядела совсем маленькой, словно игрушечной.

– Мидзусари, – чуть громче, чтобы привлечь внимание девочки, вновь заговорили мадам, – в этом сосуде ты, по надобности, будешь смачивать кисть во время работы.

Сказав так, мадам Чиеми продолжила растирать палочку туши, но уже в чернильнице-ступке «судзури».

– Фудэ-кисть, – с благоговением в голосе продолжила она свой рассказ, наконец, покончив с тушью. – Большой кистью выводят крупные иероглифы, маленькой – подпись.

Зажав кисть между средним и большим пальцем, мадам Чиеми стремительным движением вывела на бумаге знак, очертания которого отдалённо напоминали насекомое. Линии выглядели чёткими и одновременно плавными. Изящество почерка мадам впечатляло, хоть Хацуми и не умела читать. Разглядывая его, она вспоминала, как выглядели письма Рики – написанные неуверенной рукой столбики слов неизменно заваливались вбок, а сами иероглифы, дрожали и утопали в кляксах. От этого редкие послания матери всегда казались Хацуми грустными и полными тайного страха.

– Это моё имя? – поинтересовалась Хацуми.

– Этот иероглиф означает «дерево», – терпеливо объяснила мадам. – Своё имя ты научишься писать со временем, а на первых порах мы будем обходиться простыми в написании словами.

Узнав значение слова, девочка ещё раз внимательно посмотрела на него. И действительно, если приглядеться, иероглиф напоминал собой тонкое деревце с голыми ветвями.

– Кроме этого, – вновь взялась за кисть мадам, – тебе нужно будет тренировать следующие слова.

И она с той же лёгкостью изобразила на бумаге ещё три знака.

– День, – отчеканивая каждое слово, переводила она, – человек, рот.

– Дерево, день, человек, рот, – в полголоса повторила Хацуми.

Запомнить их было несложно, отчасти потому, что все они писались в один иероглиф и внешне напоминали то, что обозначали. Все, кроме дня. Глядя на него, Хацуми не могла придумать образное сравнение. Этот знак походил на лестницу, на трубу, на кладку крыши, но никак не на день. «Как вообще возможно при помощи одного символа изобразить день?» Этими размышлениями девочка тут же решила поделиться со своей учительницей.

– Этот иероглиф, в зависимости от смысла, означает ещё и «солнце», – добавила та.

Но понимания это, увы, не прибавило. Глядя на «день» и «солнце», Хацуми продолжала видеть лестницу.

– Не все иероглифы внешне похожи на то, что они обозначают, – словно прочитав её мысли, объяснила мадам Чиеми. – Сперва мы все сталкиваемся с этой трудностью. Но, чем больше простых иероглифов ты выучишь, тем легче тебе будет запоминать сложные. Пока тренируй эти четыре слова, – напоследок сказала она, собравшись уходить. – Я хочу, чтобы к вечеру весь этот лист был исписан аккуратно выведенными знаками. Если устанешь, сделай небольшой перерыв и вели Кайо подать тебе чай.

Оставшись в одиночестве, Хацуми неуверенно взяла в руку длинную кисть, зажав её между большим и средним пальцами, как держала мадам. Это оказалось не очень-то удобно. Обмокнув кисть в тушь, девочка посмотрела на первый иероглиф, который, сперва, приняла за жука.

– Дерево, – вслух повторила она.

Ей очень хотелось сделать всё идеально с первой же попытки. И, глубоко вздохнув, Хацуми попыталась написать слово так же быстро, как это делала мадам. Но стоило ей коснуться кистью бумаги, как вместо красивых линий там образовалась большая, чёрная клякса. Теперь всё, что бы она ни делала, будет запятнано позором первой неудачи, подумала девочка, и рабочий настрой как ветром сдуло. «Возможно, день выйдет получше?» И действительно, «лестница» получилась без особых проблем: две параллельные линии по бокам, связанные двумя горизонтальными перекладинами.

– Всё равно чуть-чуть заваливаются вправо, – присмотревшись внимательнее, заключила девочка. – Но всё же лучше, чем клякса.

«Человек» оказался для Хацуми самым простым из четырёх иероглифов. Глядя на него, она воображала идущие ноги. А вот «рот» произвёл на девочку неприятное впечатление. Написав его, она долго изучала небольшой квадрат с двумя, слегка выходящими снизу за его контур, вертикальными линиями. Этот иероглиф, казалось, кричал, недовольно опустив уголки губ. Когда-то, будучи ещё совсем маленькой, Хацуми видела маску демона, чей клыкастый рот походил на этот знак. Её отдал отцу кто-то из бедствующих от нищеты знакомых, чтобы тот попытался продать маску в городе и выручить за неё хоть сколько-то приличные деньги. Оставалось тайной, как эта маска вообще у него оказалась, но в провинции она никому была не нужна. Вот так, медленно выводя чёрной тушью один иероглиф за другим, Хацуми послушно писала столбики слов на рисовой бумаге. И каждый раз слова эти выходили у неё по-разному. Стоило получиться «дню», как идущий куда-то «человек» внезапно начинал подпрыгивать. А если удавалось его усмирить, «рот», и без того пугавший ученицу, кровожадно искривлялся, словно желая проглотить бедняжку целиком. Но всё равно, сколько бы она ни старалась, «дерево» упрямо не желало превращаться из бесформенной кляксы хотя бы в навозного жука. Спустя некоторое время, почувствовав усталость, Хацуми со вздохом и чувством неудовлетворённости отложила кисть. Её глаза, обычно хорошо видящие, испытывали неприятный зуд, а окружающие предметы отражались в них расплывчато, словно в мутной воде. Правая рука девочки одеревенела от напряжения, а шея ныла, будто она одна только что перетаскала на спине несколько мешков с рисом. Вспомнив о чае, Хацуми негромко позвала служанку, всё это время сидевшую за дверью. До сих пор она не замечала её присутствия и, когда та ушла, осторожно выглянула за перегородку. «Чем же она всё это время здесь занималась?»