Татьяна Пряженкова – Туман над пустошью (страница 11)

– Какая скромная, – не уставала восхищаться ею вслух достопочтенная мадам. – Госпоже она непременно придётся по душе. Когда мы отмоем её и переоденем, вы сможете лично представить девочку.

– Боюсь, у меня в запасе не так много времени, – изогнув спину в изящном поклоне, ответил незнакомец. – Я вынужден спешно покинуть этот прекрасный дом, оставив её целиком на ваше попечение.

– Так скоро? – искренне изумилась мадам Чиеми, но возражать не стала.

Коротко кивнув Юко, юноша быстро зашагал прочь, словно видел её впервые. Именно в этот момент бедняжка вспомнила, что вновь позабыла мамин ларец, но на этот раз в его дорожной сумке. Девочка уже подалась вперёд, желая догнать незнакомца, но женщина в пёстром платье предупредительно положила руку ей на плечо.

– Не волнуйся, – сказала мадам. – Мы всё устроим наилучшим образом – вскоре ты будешь выглядеть, как самая настоящая принцесса. Госпожа Кавахара очень придирчива к чистоте и опрятности внешнего вида.

Но Юко слушала её вполуха, не отрывая глаз с дорожки, по которой не оглядываясь уходил незнакомец. Вот он дошёл до ворот, где его уже поджидала красивая повозка. Один из слуг привычным движением открыл перед ним дверь. Лишь теперь Юко всерьёз задалась вопросом – кто же на самом деле был этот человек?

– Не волнуйся, – с почти материнской нежностью повторила мадам Чиеми. – Ели ты будешь послушна и усидчива в обучении, вы, вполне вероятно, ещё встретитесь.

– Но разве он не наваждение? Разве он не дух, посланный, чтобы спасти меня?

Улыбка мигом сошла с лица мадам. Некоторое время она смотрела на девочку с видом серьёзным и одновременно грустным. Казалось, она вспоминала что-то давно забытое. Но потом так же резко печаль в её глазах сменилась степенным спокойствием, и она сказала:

– Молодой господин Йошимото не дух, он вполне живой. Запомни это имя – Йошимото Хироми, ведь именно он рассказал нам о тебе.

Это имя ровно ни о чём не говорило девочке. До сих пор Юко полагала, что её спас призрак брата или дух соседского мальчика, уже однажды выручивший её в лесу. Она была готова поверить во что угодно, однако новость, что её спас самый обычный человек, поражала больше, чем любое, даже самое невероятное, объяснение.

Оказавшись в повозке, юноша почти сразу же углубился в воспоминания. Первое, о чём он подумал, оставшись один, так это о том, сколь различными путями попадают в город те, кому больше некуда идти. Он сам жил здесь лишь третий год. Однако теперь ему казалось, что его путь сюда начался ещё в горном храме, в котором он жил раньше. Храм этот располагался на склоне холма, где в тени и тишине лесов монахи денно и нощно молились и работали на благо своих братьев. У них был даже небольшой сад, поделённый на две части: съедобных и несъедобных растений. Одни, как легко догадаться из названия, употреблялись в пищу, задача вторых была – радовать глаз. В те, теперь казавшиеся столь далёкими, года при храме его называли братец Иоши. Ему навсегда запомнился тот день, когда грязный, изувеченный, едва ли не падающий в обморок от голода, он опустился на ступеньки храма.

– Заходи, скоро начнётся дождь, – вдруг услышал он вкрадчивый голос за своей спиной.

Испуганно обернувшись, юноша увидел монаха, почтительно поклонившегося ему и жестом предлагающего войти.

– У меня нет денег, да и вообще ничего нет.

– Чтобы приютить путника, нужна лишь крыша над головой, – всё так же спокойно отозвался монах.

Через минуту он уже шлёпал босыми ногами вслед за мужчиной. На вид монаху было не более тридцати лет. Одет он был просто и чисто. Голова его была обрита, с запястья руки свисала нить деревянных чёток. Отворив дверь, ведущую в небольшое помещение, монах пригласил своего гостя внутрь, усадив его на пол, покрытый тонким соломенным настилом.

– Мы живём скромно, – будто бы извиняясь, улыбнулся он.

Вскоре мужчина опустил также на пол перед гостем миску риса и миску зелени, после присовокупив к ним ещё и чашку бледного чая. Жадно накинувшись на еду, уставший путник проглотил всё это, практически не жуя, со стороны походя более на дикого зверька, нежели на человека.

– Теперь, когда голод твой утолён, мы можем поговорить, – садясь напротив него, сказал монах.

И хотя порция риса с зеленью отнюдь не утолила голод нескольких дней, а лишь смягчила его, гость не стал перечить своему благодетелю, поблагодарив того за столь радушный приём.

– Моё имя Кииоши, – начал монах. – Я вырос и воспитывался в этих стенах. Много лет назад, дождливым вечером, похожим на этот, некто оставил меня на пороге храма, завёрнутого в несколько грязных, пахнущих гарью тряпиц. А почему ты оказался здесь?

– Мне больше некуда было идти, – немного стесняясь столь открытого и внимательного взгляда своего собеседника, ответил незнакомец. – Я хотел попытать счастье в городе, но у меня не хватило сил добраться до него.

– Город, – задумчиво произнёс монах. – Я никогда там не был, но к нам часто приезжают люди оттуда.

– Приезжают сюда? – искренне изумился гость.

– Часто это люди, которых мучает какой-нибудь недуг, и мы стараемся исцелить их молитвами.

– И помогает?

– Иногда. А как тебя зовут?

– А к чему тебе моё имя? – испытующе сощурил в ответ глаза тот.

– Мне ведь нужно к тебе как-то обращаться. Меня можешь называть – братец Кииоши.

– Я легко это запомню, – впервые с момента встречи улыбнулся гость. – Меня можешь называть – Иоши.

С самого начала пребывания юноши в храме братец Кииоши взял его под опеку. Он объяснял ему, как утроена жизнь внутри храма, и какие обязанности ему как молодому монаху необходимо теперь исполнять. Иоши внимательно слушал и всё быстро запоминал. Казалось, он был рождён, чтобы стать монахом. Но бывали минуты, когда он, шустро орудуя метёлкой у подножья храма, вдруг, застывал на месте, устремив невидящий взгляд вдаль. В такие мгновения ему вспоминалось прошлое, о котором он до сих пор ни с кем не говорил, даже с братцем Кииоши.

– Нельзя, – вынырнув из пут наваждения, зло шептал сам себе он. – Я должен забыть! У монахов нет прошлого.

Со стороны могло показаться, что жизнь в храме – это вечная череда трудов и молитв. Иоши поначалу тоже так подумал, но чем смиреннее он принимал новый для себя образ жизни, тем больше перед ним начинали открываться его достоинства. К примеру, он научился любоваться самыми простыми вещами, которых раньше не замечал. Его радовало пение птиц. Спустя пять месяцев он научился определять их по одному лишь стрекотанию. Интересовался Иоши и растениями. По утрам он любил наблюдать, как роса, блестя на ярко-зелёных листках, приманивает мелких насекомых. Его поражало, что даже в существовании самых мелких гадов была своя, вполне определённая цель.

– Бабочки опыляют цветы, воробьи едят саранчу, которая уничтожает наши посевы – шептал он. – Всё связано между собой. Выкинешь одно, и всё рухнет, сломается.

Спустя полгода пребывания в храме, чтобы проверить его знания, старшие братья начали отправлять младшего одного в лес на поиски лечебных трав, которые росли только в определённых труднодоступных, местах, и он всегда приносил то, что было необходимо.

И вот, когда, спустя много месяцев, ему, наконец, удалось забыться в труде, молитвах и созерцании, в храм прибыл один странный человек.

– Говорят, он приехал из города, – сообщил братец Кииоши. – Но он никак не может толком объяснить, что его тревожит.

И действительно, стоило вышеупомянутому господину переступить порог храма, как в глаза Иоши бросились его холёность и здоровье, какие бывают у мужчин в самом расцвете лет. Нрав господина оказался тоже на редкость весёлым: он без конца шутил, да и вообще много говорил. Казалось, замедленный ритм жизни и молчаливость обитателей храма не оказывала на него никакого воздействия. Но что поразило Иоши более всего – настроение приезжего господина странным образом подействовало на братца Кииоши. Стоит сказать, что, кроме него и его юного ученика, все остальные монахи в храме были много старше и менее восприимчивы к переменам. Они с самого начала словно сговорились держать дистанцию с шумным господином, всецело перепоручив его заботам младших братьев. Кииоши принялся опекать больного с таким рвением, будто тот был при смерти, однако шли дни, а говорливость и активность господина только увеличивались, тем самым ставя под большое сомнение наличие у него даже признаков недуга.

– И всё–таки что у вас болит? – допытывался до него Иоши.

– Сегодня у меня что-то не ладится здесь, – притворно морщась, отвечал мужчина, потирая ладонью живот.

– Иоши, будь добр, принеси для отвара траву, что растёт у болота.

И ученик, безмолвно повинуясь, отправлялся в лес, прихватив с собой небольшую плетёную корзинку да бронзовый колокол на случай, если придётся отпугивать хищников или звать на помощь.

– Сегодня у него болит живот, – пиная по дороге ногой поганки, недовольно ворчал он, – а вчера – голова. Послезавтра у него, наверное, ещё что-нибудь заболит. Он сюда будто на отдых приехал, а между прочим, в мире есть люди, которым действительно плохо, а пожалеть их некому.

Так, идя по лесу вдоль вересковой пустоши, что раскинулась бледно-еловым полем у самой его кромки вперемешку с колючей засохшей прошлогодней травой, Иоши повернул в ту сторону, где, как он знал, была небольшая опушка. «Немного передохну там, на мху, около мёртвого дерева, а потом продолжу путь – решил он». Но, не дойдя до места каких-то десяти шагов, молодой монах насторожился. На поляне кто-то был. Крадучись, Иоши обогнул два куста и спрятался за небольшое деревце. На поляне стояла женщина. Одетая во всё белое, она более походила на статую, нежели на человека. Но уже в следующую секунду, высоко подпрыгнув, она откинула длинные волосы, что до сих пор скрывали от постороннего взора её лицо. Страшнее этой женщины Иоши не видел никого на свете. Краем глаза он уловил чуть заметное движение в соседних кустах. Он не видел того, кто там спрятался, но по жалобному писку догадался – это был ребёнок.