Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 9)

— Опять ты, — сказал участковый, когда Корнеев вошёл. — Не любишь хорошие вечера.

— У нас сегодня ни у кого их нет.

Павел Ильич хмыкнул и кивнул на табурет.

— Садись. Что надо?

— Карнаухов.

Участковый не переспросил. Видимо, ждал именно эту фамилию.

— Южная улица, третий дом после колонки. Синие ставни, кривая калитка. Жена Нина. Ребёнок маленький. Живут тихо. Скандалов не было, приводов не было, пьёт как все — по праздникам и не до свинства.

— К нему уже ездили?

— Ездили.

— Кто?

Павел Ильич вздохнул так, будто устал не за день, а за все годы службы.

— Сергей Андреевич, есть вопросы, на которые отвечают словами. А есть такие, на которые лучше не отвечать, если не хочешь потом эти слова повторять в другом кабинете.

— Мне всё равно придётся.

— Тогда скажу так: машина не наша. И люди не мои.

Корнеев кивнул.

— Значит, еду к нему.

— Один?

— Один.

Участковый посмотрел на него внимательно, с той смесью уважения и раздражения, которая бывает у старших к молодым упрямцам.

— Если увидишь у дома чужую машину — не ломись. Они только выглядят как люди, которые разговаривают. На самом деле они проверяют, кто готов испугаться первым.

— А если не испугаюсь?

— Тогда запомнят.

Корнеев поднялся.

— Уже, думаю, запомнили.

— Это-то и плохо, — тихо сказал участковый.

Южная улица начиналась там, где посёлок будто терял уверенность в собственном существовании. Дома становились ниже, темнее, заборы — кривее, пустырей — больше. Вечером здесь особенно ясно было видно, как бедность и тишина живут рядом, не ссорясь. Свет в окнах загорался рано. У колонки блестела чёрная лужа. Где-то во дворе глухо лаяла привязанная собака.

Ещё издалека Корнеев увидел машину.

Она стояла у самой калитки Карнауховых, чёрная, тяжёлая, без опознавательных знаков, с выключенными фарами. В таких машинах было что-то особенно неприятное: они не пытались понравиться, не обещали порядка, не изображали государство. Они просто приезжали.

Сергей замедлил шаг.

У машины стояли двое. Один курил, второй держал руки в карманах плаща и смотрел на дом так, словно ждал, когда тот сам решит открыть дверь. Свет в окнах Карнауховых горел. На занавеске иногда двигалась тень.

Корнеев отошёл в сторону, к старой бане через два двора, и несколько минут просто наблюдал. Ему нужно было понять, разговаривают ли, давят ли, уже заходили ли внутрь. Он видел достаточно, чтобы не сомневаться: приехали не для формальности. Ожидание у калитки было слишком спокойным, слишком уверенным. Так ждут не ответа, а момента, когда человек сам выйдет.

Дверь дома открылась.

На крыльцо вышел Карнаухов. Без шапки, в расстёгнутом пиджаке, накинутом поверх нижней рубахи. Он стоял неловко, как человек, которого выдернули из собственного дома не за рукав, а одной только чужой волей.

— Я уже всё сказал, — донёсся его голос.

Тот, что курил, бросил окурок в грязь и наступил на него каблуком.

— Значит, скажете ещё раз.

— Ночью?

— Если требуется — ночью.

— У меня ребёнок спит.

— Тем более не стоит шуметь.

Корнеев сделал выбор ещё до того, как успел обдумать последствия. Вышел из тени и пошёл к калитке ровным шагом, будто пришёл сюда по совершенно обычному делу.

— Добрый вечер, — сказал он. — Александр Егорович Карнаухов?

Все трое обернулись.

На лице Карнаухова так быстро мелькнула надежда, что Сергею стало не по себе. Взрослый мужчина не должен смотреть на следователя как на спасение. Обычно это кончается плохо для обоих.

— А вы кто? — спросил один из мужчин у машины.

— Следователь районной прокуратуры Корнеев.

Он показал удостоверение. Не спеша, без суеты, чтобы каждое движение выглядело законным и привычным.

Мужчина в плаще взглянул, но не придвинулся ближе.

— Поздно для визитов, товарищ следователь.

— Для некоторых разговоров — как раз вовремя.

— У нас служебная беседа.

— У меня тоже.

Карнаухов переводил взгляд с одного на другого и молчал.

Женская фигура возникла в дверях дома — Нина, жена. Она придерживала ворот халата у горла и смотрела так, будто уже знала: никакой обычный вечер в этом доме сегодня не вернётся.

— Я должен взять у свидетеля объяснение, — сказал Корнеев.

— Свидетель уже объяснился, — ответил второй, тот, что до этого молчал.

Голос у него был низкий, тусклый, без интонаций. Голос человека, давно привыкшего, что ему не задают лишних вопросов.

— Мне — нет, — сказал Сергей.

— Это можно сделать завтра.

— Завтра многое уже будет поздно.

На миг между ними повисла тишина.

Корнеев понял, что сейчас решается не формальность, а граница. Пропустят — значит, пока не хотят открытого конфликта. Не пропустят — значит, боятся даже разговора при свидетеле.

Первый мужчина чуть усмехнулся:

— Хорошо. Беседуйте. Мы не препятствуем.

Фраза была вежливой, но в ней отчётливо слышалось другое: мы всё равно останемся рядом.