Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 10)

— Во двор можно? — спросил Сергей у Карнаухова.

Тот молча кивнул и отступил.

Калитка скрипнула слишком громко. Во дворе пахло золой, влажными досками и варёной картошкой. Такие дворы Корнеев знал с детства: дрова под навесом, ведро у стены, верёвка для белья, старая детская лопатка, забытая у крыльца. В этих мелочах всегда было что-то беззащитное. Любая государственная тайна особенно грязно смотрится на фоне детской лопатки.

В доме жарко топили. В сенях стояли сапоги, на кухонном столе лежал хлеб, рядом — эмалированная кружка с остывшим чаем. В углу, на узкой кровати, спал мальчик. Он дышал глубоко, раскинув руки, и не знал, что этой ночью взрослые уже начали проигрывать.

Нина закрыла дверь плотнее, но не до конца. Видимо, сама себе оставила возможность слышать двор.

— Говорите быстро, — сказал Карнаухов. — Они ждут.

— Что вы увидели в ларце? — спросил Корнеев.

— Женщину.

— Это уже есть. Что ещё?

— Больше ничего.

— Александр Егорович.

— Я сказал — ничего.

Сергей смотрел на него и видел, как быстро страх превращает человека в плохого свидетеля. Не потому, что тот хочет врать. Потому что мозг начинает спасать хозяина, стирая края увиденного. Сегодня Карнаухов ещё помнил. Завтра уже сможет сам себя убедить, что ничего не было.

— Вы кричали на разрезе, — тихо сказал Корнеев. — Вы сказали: «Она не мёртвая». Почему?

Нина резко посмотрела на мужа.

— Саша?..

Он отвёл глаза.

— Я не помню.

— Помните.

— Не помню.

— Был след от укола?

Карнаухов замер.

Вот это попало точно.

Корнеев увидел, как у того дрогнула щека, как пальцы правой руки непроизвольно сжались, как будто снова ощущали тот момент у ларца.

— Какой укол? — спросил шахтёр, слишком медленно.

— Такой, который вы заметили на запястье.

Нина отступила на шаг и оперлась ладонью о стол.

— Господи… Саша, что ты видел?

Он долго молчал.

Потом глухо сказал:

— Был след. Тонкий. Как в больнице. Не царапина. Не грязь. Укол.

— А глаза? — спросил Корнеев.

На этот раз Карнаухов посмотрел прямо на него. И в глазах было не только напряжение, но и злость. Не на следователя. На саму необходимость помнить.

— Мне показалось, — прошептал он.

— А сначала?

— А сначала не казалось.

Нина перекрестилась быстро, машинально, будто сама испугалась своего жеста.

— Она живая была? — спросила она так тихо, что почти не услышала собственных слов.

— Не знаю! — вдруг резко ответил Карнаухов. — Вот этого я уже не знаю! Поняла? Не знаю!

Мальчик на кровати заворочался, что-то пробормотал во сне. Все трое сразу замолчали.

С улицы донёсся кашель одного из тех, кто ждал у машины.

Корнеев понизил голос ещё больше:

— Кто вас допрашивал первым?

— Не знаю.

— Фамилию называли?

— Нет.

— Что спрашивали?

— Кто был рядом. Кто трогал. Кому рассказал. Не писал ли кому в область. Есть ли родственники в Кемерове. Бывал ли раньше на других разрезах. Знаю ли кого в Москве.

— В Москве? — переспросил Корнеев.

— Да.

— И что вы ответили?

— Что никого не знаю.

— Правильно ответили.

Карнаухов криво усмехнулся.

— А у меня был выбор?

Нина подошла ближе.

— Они его забрать хотят? — спросила она.

Корнеев посмотрел на неё. В глазах этой женщины не было истерики. Только предчувствие. Самое точное и самое бесполезное знание в маленьких посёлках.

— Пока не знаю.

— А если захотят?

— Требуйте бумагу. Повестку. Направление. Любой документ.

Карнаухов коротко покачал головой.

— Вы сами-то верите, что такие люди ездят с бумажками?

— Нет, — честно сказал Сергей. — Но потом мне нужно будет знать, где именно началась ложь.

Эта фраза, кажется, дошла до Нины лучше, чем до мужа.