Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 12)

— Саша! Саша, не ходи!

Ребёнок заплакал в доме.

Мужчина в плаще остановился и посмотрел на Сергея почти устало.

— Товарищ следователь, — сказал он, — вы мешаете.

— На каком основании вы его забираете?

— Он едет дать дополнительные объяснения.

— Где документ?

— Документ будет.

— Сейчас!

Карнаухов перевёл взгляд с одного на другого. Губы у него дрожали.

— Всё нормально, — сказал он жене так, будто повторял чужую фразу. — Я скоро.

— Не поедешь! — крикнула Нина и вцепилась ему в рукав. — Саша, не поедешь!

Мужчина в плаще даже не повысил голос:

— Гражданка, не устраивайте сцену при ребёнке.

Эта холодная вежливость подействовала хуже крика. Нина отшатнулась так, словно её ударили.

Корнеев шагнул к калитке.

— Я требую предъявить основание.

— Требуйте утром, — ответил тот.

— Сейчас.

— Сейчас у вас нет полномочий препятствовать.

— А у вас?

В этот момент из темноты наконец появился участковый — быстро, тяжело дыша, без фуражки, в наспех застёгнутой шинели.

— Что здесь происходит? — рявкнул он с той показной громкостью, за которой всегда прячут испуг.

Но было уже поздно.

Карнаухова усадили в машину почти мягко, без борьбы. Именно эта мягкость и была страшнее всего. Если человека хватают, он потом хотя бы может сказать, что сопротивлялся. А если уводят тихо, остаётся ощущение, будто он сам согласился.

Нина кинулась к дверце, но участковый успел перехватить её за плечи.

— Не надо! — хрипло сказал он. — Не надо, Нина!

Машина тронулась.

Корнеев сделал два быстрых шага вперёд, но фары ударили в лицо так резко, что он невольно заслонился рукой. Чёрный кузов качнулся на ухабе, вырулил мимо колонки и ушёл в темноту улицы, оставив после себя дым, грязь и ощущение, что дом стал пустым раньше, чем закрылась дверь.

Несколько секунд никто не двигался.

Плакал ребёнок.

Нина стояла у распахнутой калитки, босая, с растрёпанными волосами, и смотрела вслед машине так, будто ещё надеялась, что та сейчас остановится и всё это окажется обычной служебной ошибкой.

Потом очень медленно повернулась к Корнееву.

— Вы же были здесь, — сказала она.

Не с обвинением.

Хуже — с изумлением.

Как будто сама не понимала, как можно быть здесь и всё равно не суметь остановить.

Сергей не ответил.

Ответа не было.

Участковый снял кепку, которой на нём и так не было, машинально провёл ладонью по голове.

— Номер видел? — спросил он у Корнеева.

— Нет.

— Я тоже.

— Нам и не хотели, чтобы увидели.

Нина вдруг выпрямилась.

Слёзы у неё так и не пошли. Осталась только сухая, жёсткая злость.

— Он мне успел сказать, — произнесла она.

Корнеев резко посмотрел на неё.

— Что?

— Перед тем как сесть. Очень тихо. Чтобы я запомнила.

— Что именно?

Она сглотнула.

— «Не ларец. Ищите журнал смены».

Во дворе стало совсем тихо.

Даже ребёнок в доме на секунду перестал плакать, будто сама ночь прислушалась.

Корнеев почувствовал, как внутри всё холодеет уже не от страха, а от ясности. Значит, Карнаухов думал не только о женщине в ларце. Значит, видел или понял что-то ещё. Что-то земное. Бумажное. Такое, что можно было унести, переписать, подменить.

Не чудо.

След.

И именно за это его увезли.

— Нина, — сказал он тихо, — вспомните всё. Каждое слово, каждый взгляд, кто и когда приезжал к дому днём. Ничего не выбрасывайте. Никаких записок, никаких бумаг.

— У нас бумаг нет, — ответила она.

— Теперь будут.

Он посмотрел в сторону, куда ушла машина. Темнота там уже снова стала обычной, деревенской, как будто дорога ничего не видела.

Но Корнеев знал: с этой ночи дело изменилось.

До сих пор у него была легенда о женщине в каменном ларце.