Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 8)

Он чуть улыбнулся.

— А мы любим порядок.

Это слово — «порядок» — Вера уже слышала в самых разных устах: от главврача, прячущего дефицит, от заведующей аптекой, «списывающей» лекарства, от мужа женщины, которую она зашивала ночью, пока та говорила, что «сама упала на нож».

Теперь оно прозвучало здесь, на уступе, у белого ларца.

И впервые показалось ей не бытовым, а страшным.

---

Когда она вернулась в больницу, было уже ближе к вечеру.

В коридорах пахло всё тем же мылом и хлоркой, пациенты жаловались на всё те же боли, медсестра Лида всё так же бегала с подносом. Казалось, день в больнице прожил сам себя и почти не заметил её отсутствия.

Но внутри у Веры что‑то сдвинулось.

Она села в ординаторской, открыла чистый лист и начеркала вверху: «Справка».

Рука автоматически вывела привычное: «Осмотрено…» — и дальше фамилия, которую никто не знал. Она остановилась. Легко было бы написать «неизвестная женщина», приблизительный возраст, примерный рост, состояние кожных покровов. Но в слове «неизвестная» уже пряталось то, с чем она была не согласна.

Кто‑то ведь знал.

Кто‑то когда‑то произносил её имя. Кто‑то трогал её за руку не через стерильную салфетку. Кто‑то, возможно, ждал её дома.

Она заменила «неизвестная» на «женщина, личность не установлена».

Слова были такими же бессильными, но ей от этого стало чуть легче.

Дальше всё пошло привычно: «на момент осмотра признаков дыхания, сердечной деятельности, зрачковой реакции не выявлено…» Она честно перечислила всё, что не увидела. А то, что увидела — отсутствие гнилостных изменений, аномальное состояние кожных покровов, след в области запястья, — зафиксировала так, как позволяла совесть и язык.

В дверь постучали едва слышно.

— Вера Николаевна?

Она подняла голову.

На пороге стоял Сергей Корнеев.

Он выглядел уставшим и злым — в той самой комбинации, которая редко приносит людям спокойную жизнь, но иногда приносит правду.

— Можно?

— Заходите.

Он сел на стул напротив, посмотрел на чистый лист, на её лицо, на руки.

— Вы там были, — сказал он, не спрашивая.

— Я там была.

— И?

Вера смотрела на него и понимала, что сейчас делает выбор не между «сказать» и «промолчать».

Сейчас она выбирала, кому именно она готова доверить свои слова: бумаге, которая уйдёт в чью‑то папку, или человеку, который, возможно, всё равно ничем не сможет помочь, но хотя бы услышит.

— Я напишу в заключении всё, что должна, — ответила она. — А вам могу сказать одно: если это мёртвое тело, то оно не похоже ни на одно из тех, что я видела за всю жизнь.

— А если живое?

Она вспомнила дрожание век.

— Тогда оно похоже на то, чему не дали до конца умереть.

Сергей кивнул.

Молча, тяжело, как кивают люди, которые только что получили не ответ, а ещё один вопрос.

— Они вывозить будут сегодня, — сказал он. — Ночью, скорее всего.

— Куда?

— Сказали — в область.

Оба понимали, что это может означать что угодно: от обычного перевозки в морг до исчезновения без следа под грифом «секретно».

— Вы видели, как она… — он запнулся, будто ему самому было неудобно произносить это простое слово, — как она открыла глаза?

Вера посмотрела в окно.

На дворе кто‑то тряс коврик, дети катали мяч по грязи, собака лениво чесала ухо. Жизнь за стеклом была настолько обычной, что на фоне её белый ларец, угольный пласт и чужие плащи казались уже чужим сном.

— Я видела, как дрогнули веки, — сказала она. — Это всё, что я могу сказать как врач.

Он выдержал паузу.

— А как человек?

Она задумалась.

— Как человек… — Вера чуть улыбнулась, но в улыбке не было ни капли веселья. — Как человек я думаю, что есть вещи, которые лучше не будить, если не знаешь, что потом с ними делать.

Сергей поднялся.

— Вас уже просили молчать? — спросил он на выходе.

— Да.

— И?

— И я давно заметила: когда меня просят молчать, это значит, что говорить надо очень осторожно, но не обязательно — совсем перестать.

Он тоже улыбнулся.

Настоящей, усталой улыбкой человека, который нашёл в этом дне хоть одну родственную душу.

Когда дверь за ним закрылась, Вера дописала последние строки, поставила подпись и дату. Потом долго смотрела на бумагу, понимая, что с этого момента она уже не принадлежит ей.

Она принадлежит делу, о котором никто ещё не знает номера.

И женщине в каменном ларце, которую кто‑то очень старается сделать легендой, прежде чем кто‑то другой успеет назвать её по имени.

Глава 3. Ночь у синей калитки

После разговора с Верой Лаврентьевой Корнеев долго не выходил из больницы.

Он стоял в полутёмном коридоре у окна, где между рамами уже собралась осенняя влага, и смотрел на двор, в котором не происходило ничего важного. Санитарка вытряхивала половик. Двое мальчишек катили велосипед без колеса. Пожилая женщина в платке сидела на лавке с пустой банкой в руке и ждала, когда кто-нибудь из родственников вынесет ей компот. Мир снаружи был настолько обычным, что всё случившееся на разрезе казалось не частью этого мира, а его болезненным разрывом.

Но именно в таких местах, как Тисуль, правда никогда не исчезала целиком. Она просто очень быстро меняла облик. Днём она была криком рабочего у вскрытого пласта. К вечеру становилась шёпотом в очереди за хлебом. К ночи — страхом в доме, где гасили свет раньше обычного.

Корнеев вышел на улицу и поднял воротник пальто.

Холод усилился. Воздух пах дымом, мокрой землёй и первым обещанием зимы. Сергей шёл быстро, без видимой спешки, но внутри всё уже было натянуто, как проволока. Ему нужен был Карнаухов. Не потому, что тот был самым надёжным свидетелем. Напротив — свидетели, которых успели напугать, часто ломались первыми. Но именно Карнаухов увидел ларец первым. Первый взгляд — самая опасная улика. Его нельзя подменить протоколом, если человек успел осознать, что увидел.

По дороге он зашёл к участковому.

Павел Ильич сидел в своём кабинете с видом человека, которому рабочий день давно кончился, но служба об этом не знает. На столе перед ним лежали раскрытая тетрадь, пепельница и недопитый чай в стакане с подстаканником. Кабинет пах махоркой, сырой формой и старыми бумагами.