Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 7)

Никаких дыхательных движений. Никакой пульсации поверхностных сосудов. Никакой мышечной активности. Зрачки под веками, конечно, не увидеть. Но цвет губ, цвет кожи, отсутствие характерных посмертных пятен…

Она бы сказала «последние часы».

Но какие последние часы могут быть у тела, найденного в угольном пласте на глубине, где ей раньше приходилось только ставить подписи под актами «без признаков жизни, давность смерти не менее…»?

Вера почувствовала, как сзади на неё смотрят.

Не только шахтёры, не только люди в форме, но и тот самый, седоватый. Это был не профессиональный взгляд, не живой интерес врача к сложному случаю. Это был взгляд человека, который проверяет, что его версия мира выдерживает столкновение с чужими глазами.

Именно в этот момент веки у женщины дрогнули.

Совсем чуть‑чуть.

Как бывает, когда человек во сне пытается отогнать свет.

Вера выпрямилась так резко, что никому не понадобилось спрашивать, «показалось» ли ей. Она сама увидела свой жест со стороны: это был жест не врача, а человека, которого сейчас выдернули из привычного.

— Вы видели? — спросил кто‑то.

— Тихо, — резко сказал седоватый.

Он тоже видел.

Это было написано у него в глазах, которые на мгновение потеряли сухость и стали просто человеческими. Только он был тренированнее. Его жест был чуть медленнее, его дыхание не сорвалось.

— Это… реакция, — выдавил молодой с тетрадью. — Так бывает. Мышечное.

«Не бывает», — сказал внутри неё врач.

Но вслух Вера ничего не сказала.

Она снова наклонилась, уже из упрямства. Вглядывалась до боли в глазах. Веки женщины оставались неподвижными. Лицо — таким же. Жидкость — спокойной.

— Закрывайте, — тихо сказала она.

— Закрывать рано, — возразил седоватый. — Нам нужно заключение.

— Я его дам. Но не здесь.

Он прищурился.

— Вы что‑то заметили?

Вера посмотрела на него прямо.

— Я заметила, что вы уже решили, что я должна заметить.

На секунду воздух стал густым, как перед грозой.

Потом мужчина в плаще чуть отвёл взгляд.

— Я решил только одно, — сказал он. — Что в таких случаях не стоит распространяться лишний раз. Вы врач. Вы понимаете ответственность за слова.

Ответственность за слова она понимала лучше многих. Вера уже видела, как одна неверная формулировка в справке превращала побои в «упало», сильный ушиб в «незначительную травму», а попытку самоубийства — в «бытовую неосторожность».

Теперь же от неё хотели ещё большего: превратить невозможное в неописанное.

— Мне нужно измерить температуру, — сказала она. — Посмотреть кожные покровы вне жидкости. Оценить зрачковую реакцию. Это минимум. Если вы хотите, чтобы я приняла участие в вашей легенде, хоть легенду сделайте правдоподобной.

Седоватый несколько секунд молчал. Потом коротко кивнул.

— Приборы здесь?

— Это же шахта, — вмешался кто‑то сверху. — Какие приборы? У нас термометр стеклянный в медпункте, и тот Мишка вчера разбил.

Вера не удержалась и усмехнулась.

— Я из больницы. У меня есть.

Она достала из сумки стеклянный термометр, фонарик, несколько стерильных салфеток. Всё это выглядело смешно и бессильно рядом с белым каменным ларцом, но другого инструмента у неё не было.

Крышку приоткрыли больше.

Вера осторожно поднырнула рукой под край, чувствуя, как холодная жидкость касается кожи. Холод был не такой, как от высокоградусного спирта или ледяной воды. Скорее вязкий, маслянистый. Как будто её руку опустили в стекло.

Она попыталась нащупать под подбородком женщины нижнюю челюсть, приподнять лицо к свету.

Кожа была упругая.

Не мёртвая.

Не живая.

Другая.

Зрачки на свет фонарика не среагировали.

Температура кожи была ниже нормы, но не настолько, как у трупа из морозильной камеры.

— И?

Голос седоватого висел над её плечом.

— И мне не на что это опереть, — честно сказала Вера. — В моём учебнике такого не было.

— Но вы можете…

— Я могу писать только то, что видела.

Она замолчала, испытывая странное облегчение от этой фразы. В мире, где все вечно чего‑то «не видели», быть человеком, который видел и говорит об этом, иногда было единственным способом не сойти с ума.

— Напишите, что признаков активной жизни не обнаружено, — мягко подсказал молодой.

— Это так, — кивнула Вера. — Признаков активной жизни я не обнаружила.

«Но признаков смерти, к которой я привыкла, тоже», — добавила она про себя.

— Вы точно врач? — усмехнулся он.

— К сожалению, — ответила она.

Крышку закрыли окончательно.

Люди вокруг загудели — не громко, но ощутимо. Вера чувствовала на себе десятки взглядов. Те, кто стоял подальше, уже начали перешёптываться, пересказывать тому, кто не успел увидеть, придумывать подробности. Любая неизвестность в маленьком посёлке живёт недолго. Её быстро заменяет чужой рассказ.

Седоватый наклонился к ней ближе.

— Вы дадите письменное заключение сегодня.

— Если успею.

— Вы успеете.

Тон его не допускал возражений.

— И ещё, Вера Николаевна… — он впервые назвал её по имени-отчеству не как формальность, а как инструмент. — Есть вещи, о которых полезно забывать. Особенности мимики, дрожание век, ваши личные впечатления. Вы же понимаете: наука не любит лишних эмоций.

— А вы? — спросила она.