Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 6)

Вера сдержалась, чтобы не выдохнуть отчётливо. Она ещё с интернатуры терпеть не могла, когда её данные записывают до объяснения причины. Как будто человека сначала надо положить в папку, а уже потом говорить с ним.

— Лаврентьева Вера Николаевна. Врач общей практики. Замещаю сегодня дежурного.

— Хорошо, — кивнул седоватый. — Поедете с нами на разрез.

— Зачем врачу на разрез? — спросила она.

— Осмотр. Возможно, потребуется заключение.

— Кого-то травмировало?

Он чуть заметно помедлил.

— Обнаружен… объект.

Слово прозвучало сухо, не по‑медицински и не по‑шахтёрски. Слово, за которым принято прятать всё, что нельзя назвать прямо: от найденного снаряда до тела.

Вера почувствовала, как внутри поднимается то странное состояние, которое приходит вместо страха, когда ты слишком устал для страхов.

— Мне нужно предупредить главврача.

— Мы уже предупредили, — сказал молодой с тетрадью. — Он в курсе.

Значит, звонили не из больницы.

Значит, вызов уже шел по другой линии.

Вера сняла халат, замешкалась на секунду, глядя на свою шерстяную кофту — потёртую, с вытянувшимися рукавами. Как‑то нерешительно спросила:

— В этом виде?

— Вы врач. Это достаточно, — ответил седоватый.

Во дворе ветер был колючим.

Она села на заднее сиденье «уазика», между двумя пустыми местами, почувствовала под ногами песок и грязь и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время не знает, что именно ей следует сейчас чувствовать.

Обычные выезды она понимала: роды, травма, резкая боль. Здесь всё было иначе.

Машина дёрнулась, выехала со двора. Больница осталась позади с её кривыми занавесками, озлобленным холодильником в ординаторской и газетой с прошлогодней датой на столе. Впереди начиналась дорога к разрезу.

— Давно в Тисуле? — спросил молодой, тот, что с тетрадью.

— Пятый год.

— Нравится?

Вера посмотрела на него.

— А на какой ответ у вас бланк предусмотрен?

Он слегка улыбнулся, но записывать не стал.

Седоватый всё ехал молча, глядя вперёд. По тому, как он сидел, Вера поняла, что в машине он ездит часто и давно. Люди, не привыкшие к дороге, всегда хватаются за что‑то руками. Этот держался так, будто дорога должна была держаться под ним.

Она попыталась отвлечься на привычное.

Возраст: около пятидесяти. Кожа бледная — значит, большую часть времени в помещении. Ногти короткие, чистые. Руки не рабочего и не крестьянина. Голос без местного акцента. Глаза усталые, но не помутневшие. Ни алкоголика, ни больного она в нём не увидела. Зато увидела другое: тот самый взгляд, который Вера уже не раз встречала у людей в формах и без форм, откуда‑то «сверху». Взгляд, в котором всё вокруг делилось на два типа объектов: управляемые и помехи.

Разрез встретил их так же, как утром встретил Корнеева: тишиной там, где должен быть шум.

Только люди успели перемешаться.

Теперь у конторки стояли и шахтёры, и женщины из посёлка, и какие‑то новые, в форме, и местный участковый, который старательно делал вид, что командует происходящим, хотя его глаза выдавали, что командуют уже без него.

Веру провели без задержки.

Не потому, что уважали, а потому, что её присутствие нужно было как часть будущей бумаги.

— Осторожно, — предупредили на спуске. — Скользко.

Она и так чувствовала, как глина тянется под каблуками, как по штанам ползёт грязь, как воздух становится тяжелее. Ветер доносил запах угля, сырости и ещё чего‑то нового, чего она раньше на разрезах не чувствовала.

Запаха ожидания.

Внизу она увидела ларец.

Больше всего Веру поразило не само его существование — к этому моменту она была готова ко многому, — а то, как он лежал. Спокойно. Чужой. Слишком правильный среди неправильно рваной породы. Будто его положили вчера. Или сегодня утром. Или никогда.

— Подойдите, — сказал седоватый.

Вера подошла.

Крышка была уже на месте. Щель — тонкая, как разрез на коже, ещё не успевший затянуться. Она почувствовала на лице тот самый холод, о котором потом будут спорить все, кто здесь стоял: был ли он или показалось.

— Вы врач, — продолжил седоватый. — Нам нужно, чтобы вы убедились…

Он замолчал, подбирая слово.

— …что объект не представляет опасности с точки зрения… биологической.

— Если там тело, — спокойно сказала Вера, — опасность в другом.

Он посмотрел на неё с лёгким интересом, как будто до этого момента не был уверен, годится ли она на роль.

— Всё равно нужно, — сказал он. — Мы откроем. Вы посмотрите. Только без лишних эмоций. И никому ничего… преждевременно не рассказывайте.

«Преждевременно» в его устах прозвучало как «никогда».

Двое рабочих, которым явно уже надоело служить ломами при чужих приказах, снова поддели крышку. Она пошла туже, чем утром, словно за это время успела передумать. Воздух над ларцом сгустился.

Жидкость внутри была прозрачной и холодной на вид.

Вера увидела сначала не лицо.

Сначала — руку.

Женская кисть, бледная, тонкая, с чуть раздвинутыми пальцами, словно она только что отпустила что‑то невидимое. Кожа — не мумифицированная, не гнилостная, не расползающаяся. Просто кожа, в которой почему‑то ещё не поселился распад. На запястье — тонкий, тёмный след.

Слишком похожий на след от иглы.

Вера почувствовала, как весь её опыт — институт, интернатура, практика — встаёт на задние лапы против увиденного. Так быть не должно. Так не бывает. Тело так не лежит, кожа так не хранится, кровь так не сдаётся.

Она посмотрела на лицо.

Лицо было спокойным.

Не красивым в привычном смысле, не «царственным», как потом будут писать в газетах, не сказочно‑идеальным. Просто человеческим. Молодым. С сомкнутыми веками, с мягкой линией рта, с веком, на котором виднелась едва заметная синеватая прожилка.

— Ну? — спросил седоватый.

Голос его был ровным, но Вера услышала за ним то же, что слышала у родственников в морге: страх получить подтверждение своей худшей догадки.

Она наклонилась ближе.

«Ищем признаки жизни», — автоматически сказал внутренний врач.

«Ищем признаки того, что здесь вообще возможно назвать жизнью», — поправила она себя.