Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 5)

— Формулировки любите.

— Работу свою люблю.

— Это пройдёт.

— Не уверен.

На этот раз моложе стоявший усмехнулся.

И в эту секунду сверху кто-то закричал.

Не испуганно — сорвано, как кричат люди, увидевшие нечто, чего не могут сразу перевести в слова.

Все головы резко повернулись к краю уступа.

Там, наверху, двое рабочих тащили третьего под руки. Мужчина спотыкался, пытался вырваться, лицо у него было серым, губы дрожали. Сергей узнал по описанию: Карнаухов.

— Пустите! — сипел тот. — Я сам пойду!

— Тихо ты!

— Она не мёртвая! Вы что, не видели?!

Над разрезом повисла мёртвая тишина.

Седоватый выругался сквозь зубы.

Карнаухов дёрнулся сильнее и вдруг вывернулся из рук. Поскользнулся на глине, едва не упал, но удержался и уставился вниз — прямо туда, где стояли Корнеев и люди в плащах.

Глаза у него были безумные не от пьянства и не от истерики. Так смотрят после бессонной ночи, когда страх уже прошёл первую стадию и стал убеждением.

— Спросите у врача! — крикнул он хрипло. — У врача спросите! Она тоже видела!

— Уведите его, — тихо сказал седоватый.

Но было поздно.

Самое важное уже прозвучало.

Врач.

Не шахтёр, не бабка из посёлка, не суеверный сторож. Врач.

Корнеев почувствовал, как внутри вся эта мутная история впервые складывается не в легенду, а в направление. Кто-то видел больше, чем должен был. Кто-то ещё не успел испугаться настолько, чтобы забыть.

— Как фамилия врача? — быстро спросил он.

Никто не ответил.

Карнаухова снова схватили, но он уже не сопротивлялся. Только повторял, будто в лихорадке:

— Она открыла глаза… она открыла глаза…

Сергей смотрел на него и понимал, что к вечеру весь район будет жить этим криком. К ночи — шёпотом. Через день — ложью. А ещё через неделю останутся только две версии: официальная и человеческая. И они, как всегда, не совпадут.

Сверху потянуло сыростью и первым снегом, хотя снега ещё не было.

Корнеев убрал блокнот во внутренний карман, ещё раз посмотрел на щель между крышкой и краем ларца и вдруг ясно понял, что его вызвали сюда не для расследования.

Его вызвали затем, чтобы он присутствовал при исчезновении правды в законной форме.

И именно в этот момент он впервые пожалел, что всё-таки приехал вовремя.

Глава 2. Врач

Районная больница в Тисуле не любила утро.

Ночью она хоть как‑то оправдывала своё существование: привозили порезанных, ушибленных, пьяных, детей с температурой, стариков с сердцем. Ночь давала работе смысл. Утро же проявляло всё лишнее: облезлую краску на стенах, скрип половиц, коридор, который пах не медициной, а дешёвым мылом и кипячёной водой.

Вера Николаевна Лаврентьева закрыла журнал ночного дежурства и потерла переносицу.

Из всех запахов больницы она больше всего не любила запах хлорки по вторникам. Казалось, санитарка Маша нарочно лила её больше именно в этот день, чтобы хоть что‑то было «как в городе».

— Всё? — заглянула в ординаторскую медсестра Лида, сутулая, с вечно усталым лицом. — Передашь по смене?

— Передам, — кивнула Вера. — Двое в перевязочной, один после операции, двое в терапии… Особых — нет.

«Особых» в их понимании означали не диагнозы, а следствие.

Побои.

Нож.

Падение «с лестницы» в отсутствие лестницы.

Таких Вера научилась различать ещё в первые годы работы. Не по синякам — по глазам. Глаза у людей, которых били дома, были другие.

Она уже собиралась снять халат и хоть на пару часов провалиться в горизонтальное положение, когда за окном завыли тормоза.

Звук был узнаваемый: не «скорой», а чужой машины, которую загнали на территорию без привычки. Вера выглянула в коридор. Медсестра Лида уже стояла у окна и тянула занавеску.

— Кто?

— Из района, — ответила та, не оборачиваясь. — Похоже.

Во двор въехал тёмный «уазик», не местный. От него повеяло не бензином, а чем‑то более тяжёлым — служебным. Из машины вышли двое в плащах, третий остался за рулём. Плащи были чистые, непривычно гладкие для их посёлка, где одежда обычно принимала на себя следы жизни уже через неделю.

— Опять проверка? — устало спросила Лида.

— Рано ещё для проверок, — ответила Вера. — И слишком много плащей.

Она не любила угадывать по одежде, но за последние годы выучила простую арифметику: если в райбольницу заходят двое вместе и оба не похожи на пациентов, значит, у них есть бумага. А если с ними третий, который не выходит, — значит, есть машина, куда кого‑то потом повезут.

Дверь в приёмное отделение распахнулась без стука.

Сначала вошёл запах улицы — влажной глины, топлива, сырой осени. Потом — люди.

— Кто старший по дежурству? — спросил седоватый в плаще.

Голос был ровным, без грубости, но в нём слышалась привычка не повторять вопросы.

— Я, — сказала Вера.

Он посмотрел на неё быстро, оценивающе, как смотрят не на человека, а на инструмент: годится или нет.

— Фамилия.

— Лаврентьева. Вера Николаевна.

— Врачи ещё есть?

— Хирург на круге, терапевт в отделении. Что случилось?

— Вам нужно выехать. — Он чуть повернулся к спутнику. — Записывайте.

Молодой, с толстой тетрадью, достал ручку.

— Фамилия, имя, отчество полностью, — сказал он.