Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 17)

Он аккуратно разрезал шпагат, как хирург разрезает бинт.

Павел Ильич сидел у окна, курил в форточку и делал вид, что дым вылетает на улицу. На самом деле половина оставалась в кабинете и смешивалась с запахом бумаги и чернил.

— Напоминаю, — сказал он, — я всё ещё считаю, что читать такие вещи одному — плохая примета.

— Я не один, — ответил Сергей. — Ты здесь.

— Это не всегда помогает.

Первым он развернул журнал смены, тем самым листом, где уже видел подправленное время и «специалиста из района». Метка «Л‑2» к нему не относилась. Значит, искать надо дальше.

Он переложил журнал, взял следующий — книгу выдачи нарядов.

Первая страница была обычной: дата, список работ, фамилии. Вторая — тоже. На третьей, внизу, в графе «Примечания», мелким, кривым почерком было выведено: «Л‑1 см. в акте».

Сергей почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.

— Нашёл? — спросил Павел Ильич.

— Нашли нас, — сказал Корнеев.

Он достал из свёртка ещё одну тетрадь — тоньше, с надписью «Акты о происшествиях». Перелистал несколько листов, пока не увидел в правом верхнем углу маленькую, почти невидимую цифру «2», выведенную тем же угольным оттенком, что и метка на обёртке.

«Л‑2».

Акт был составлен на предшествующий дню нахождения ларца.

«…В ходе вскрышных работ… обнаружен каменный объект правильной формы, покрытый породой. Работы на участке временно приостановлены. О факте обнаружения доложено начальнику участка».

Подписи: мастер, начальник смены.

И ниже, другим почерком, явно вписанным позже:

«До прибытия представителей…» — слово было закрашено, но угадывалось — «органов госбезопасности» или «области»; кто-то тщательно затёр — «…объект не вскрывать».

Корнеев провёл пальцем по бумаге.

Чернила верхнего слоя были чуть свежее, но глаз это почти не различал. Если бы не угольная пометка, он бы пролистал этот акт как обычный.

— Видишь? — показал он участковому.

— Вижу, — кивнул тот. — Кто-то очень не хотел, чтобы в акте осталось, кто именно.

— А кто-то очень хотел, чтобы мы увидели, что здесь что-то убрали.

Павел Ильич затушил папиросу.

— Ты думаешь, это один из наших?

— Нет.

— Тогда кто?

— Тот, кто писал акт под их диктовку, а потом оставил угольную метку. Рабочий, мастер, диспетчер… Кто угодно. Кто понял, что одним roсправлением чернил его лишили кусочка собственной правды.

Они помолчали.

— Л-1, Л-2… — проговорил вслух участковый. — Может, есть ещё?

Сергей стал листать актовую книгу дальше. На нескольких листах были криво выведенные цифры в углу: «3», «4», «5» — но без буквы. Обычная внутренняя нумерация. Настоящих меток больше не было.

— Значит, «Л‑2» — единственное, — сказал он. — Мне этого достаточно.

Он подвинул к себе чистый лист и начал писать черновик постановления о возбуждении дела. Формулировки были осторожными, но твёрдыми: «…в связи с выявленными несоответствиями в учётной документации…», «…с целью проверки сведений о возможном сокрытии информации…». Он не писал «Тисульская принцесса» и не писал «ларец». Писал: «объект».

В дверь постучали.

На пороге появилась машинистка с серым конвертом в руках.

— Сергей Андреевич, вам из области.

— С утра? — удивился он.

— С утра, — подтвердил Павел Ильич. — Быстро работают.

Конверт был плотный, без обратного адреса. Только штамп и подпись «срочно». Внутри — короткое, напечатанное на машинке письмо:

«В связи с проведением мероприятий по линии органов государственной безопасности, связанных с обнаружением древнего захоронения на территории Тисульского района, просим сосредоточить усилия районной прокуратуры на поддержании общественного порядка и недопущении распространения непроверенных сведений среди населения. Все материалы, касающиеся указанного факта, подлежат передаче по отдельному требованию. Самостоятельное возбуждение дел и проведение следственных действий по данному факту считаем преждевременным».

Подпись.

Должность.

Фамилию можно было прочитать, но она мало что говорила.

— Ну вот, — сказал Павел Ильич. — Дождались.

Корнеев положил письмо рядом с актом.

— Интересная последовательность, — заметил он. — Сначала они правят наши журналы. Потом они забирают нашего свидетеля. И только потом считают «преждевременным» возбуждение дела.

— Ты слишком внимательно читаешь, — вздохнул участковый.

— Это моя работа.

Он аккуратно сложил письмо и убрал в папку к актам.

— И что теперь? — спросил Павел Ильич.

— Теперь — всё то же самое. Только осторожнее.

— Ты всё равно будешь продолжать?

— Да.

— Знаешь, чем это кончается?

— Знаю, — сказал Сергей. — Иногда — переводом. Иногда — выговором. Иногда — чем-то похуже. Но, Павел Ильич, — он впервые за утро посмотрел тому прямо в глаза, — хуже всего это кончается, когда ты кладёшь дело в сейф и делаешь вид, что его не было.

---

В это же время в больнице Вера Лаврентьева пыталась заниматься обычными делами.

Она обходила палату с температурными листами, слушала кашель, ставила отметки. В одной палате девочка с ангиной, в другой — старик с сердцем. Всё знакомо, всё объяснимо, всё лечится по инструкции. Только руки иногда внезапно замирали, когда она брала фонендоскоп: всплывал в памяти другой холод — вязкий, стеклянный, не похожий ни на один, что она знала до этого.

К обеду к ней зашёл главврач.

Он был вечно аккуратно одет, с неизменной папкой под мышкой, со взглядом человека, чья главная болезнь — отчётность. Вера знала его уже пятый год и могла почти по походке определить, с чем он идёт: с приказом, с разносом или с «просьбой сверху».

Сейчас это была явно не просто бумага.

— Вера Николаевна, — сказал он, закрыв за собой дверь ординаторской. — Можно на минутку?

— Конечно.

Он сел не на стул, а на край стола — плохой знак. Листы в его папке были уже раскрыты на нужном месте.

— Вы вчера выезжали на разрез, — начал он.