Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 18)

— Да.

— Дали письменное заключение?

— Да.

— У меня его попросили.

— Кто?

«Кто» звучало почти лишним. Вера и сама понимала.

— Из области, — осторожно ответил главврач. — Очень просили содействовать. И одновременно… — он достал лист, на котором стоял её почерк, и положил перед ней. — Попросили обратить внимание на формулировки.

Вера посмотрела на бумагу, как на чужую.

«…признаков активной жизнедеятельности не обнаружено…» — всё верно.

«…гнилостных изменений мягких тканей, характерных для трупов с давностью смерти более… не выявлено…»

«…имеется след от инъекции в области запястья…»

Ей даже немного полегчало: она не писала ничего лишнего. Только увиденное.

— Конкретно — на это, — сказал главврач и ткнул пальцем в строку про инъекцию. — И на отсутствие указания на давность смерти.

— Я не могу указать давность, если не знаю, — спокойно сказала Вера. — Это было бы уже не заключение врача, а фантазия.

— От вас не требуют фантазий, — попытался улыбнуться главный. — От вас требуют… — он поискал слово, — корректности.

— В чём некорректность?

Он помялся.

— Понимаете, Вера Николаевна… — он понизил голос. — Сходили «гости». Очень интересовались, почему вы зафиксировали след от укола. Спросили: а может, это артефакт, особенность… древней обработки… или как там.

— Укол не бывает древним, — ответила Вера. — Он либо есть, либо его нет.

Главврач устало потер лоб.

— Вы умная женщина. И не первый день работаете. Вы же понимаете, что сейчас стоит вопрос не о науке.

— О чём тогда?

— О порядке.

Это слово снова прозвучало, как в устах человека в плаще у разреза.

Вера почувствовала, как внутри поднимается злость — не бурная, а тяжёлая.

— То есть вы предлагаете мне переписать своё заключение?

— Я предлагаю… — он снова поискал оправдание, — смягчить формулировки. Убрать то, что может трактоваться неоднозначно. Они говорят, что это всё равно не пригодится для науки, а вот для разговоров — очень пригодится.

— Они, — спокойно сказала Вера, — не стояли рядом с этим ларцом и не трогали её кожу рукой. Они не видели, как дрогнули веки. Они ничего не измеряли и ничего не проверяли. Они просто приехали с уже готовым объяснением. Я даю своё.

Главврач посмотрел на неё долгим взглядом человека, который одновременно уважает и боится.

— Я не могу вас заставить, — сказал он. — Но я обязан предупредить.

— О чём?

— О том, что люди, которые «интересовались», умеют портить жизнь не хуже любой болезни.

— Болезни хотя бы видны на рентгене, — ответила Вера.

Он вздохнул.

— Формально, — заговорил он сухим, служебным тоном, — у меня есть право направить вас на внеплановую аттестацию, поднять ваши старые истории болезни, проверить жалобы… Вы понимаете, к чему я клоню.

— Понимаю.

— Я не хочу этого делать. Но если сверху скажут «посмотреть внимательно», мне придётся.

— Тогда пусть скажут, — тихо сказала она. — Я всё равно не буду писать, что след от укола — «особенность древней обработки».

Они помолчали.

— Ладно, — сказал главврач. — Ваше заключение я пока никому не отдавал. Они хотели забрать оригинал. Я сказал, что нужен дубликат. Возьмите, — он снова протянул ей лист. — Подумайте до вечера. Если решите что-то изменить — перепишем. Если нет — я отправлю как есть. Но тогда… — он не договорил.

Его «но» повисло в воздухе, как диагноз без озвученного названия.

Когда он ушёл, Вера ещё долго сидела, не притрагиваясь к бумаге.

Ей казалось, что лист стал тяжелее. Как будто на нём теперь лежали не только её слова, но и чья-то чужая воля.

Она взяла ручку, перечеркнула слово «имеется» и написала рядом:

«Зафиксирован след, сходный по виду со следом от инъекции, происхождение которого в данных условиях не представляется возможным определить».

Получилось длиннее, осторожнее и формально безопаснее. Но суть оставалась прежней: след есть. Она не собиралась его стирать.

Она положила заключение в папку, глубоко вдохнула и поняла, что, возможно, это и есть её личный выбор в этой истории: не бороться с системой кулаками, а просто не позволять ей выпускать из рук факты.

---

К вечеру Корнеев снова зашёл в больницу.

На этот раз он не стал просить приём через регистратуру, просто поднялся по знакомой лестнице. Вера сидела в ординаторской, смотрела в окно и крутила в пальцах ручку.

— Я писал постановление, — сказал Сергей вместо приветствия. — А мне прислали письмо из области: «не лезьте». У вас что?

— У меня были, — ответила она. — Хотят, чтобы я «скорректировала» заключение.

— Скорректировали?

— Нет. Только обернула словами так, чтобы им было сложнее придраться.

Он сел на стул напротив.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у нас с вами пока ещё есть общая реальность.

— Насколько «пока»? — спросила она.

— Столько, сколько мы успеем её записать, — ответил он. — Потом за нас будут писать другие.

Они какое-то время молчали, слушая, как в коридоре кто-то гремит тазиком.

— Я нашёл акт, — тихо сказал он. — Тот самый, который кто-то пытался поправить. И пометку «Л‑2».

— Это что?

— Не знаю до конца. Но там есть фраза: «До прибытия представителей… объект не вскрывать». Значит, кто-то это сделал раньше. И значит, официальная версия — уже не первая.

— И где тот, кто сделал раньше? — спросила Вера.

Корнеев вспомнил синюю калитку, Нину босиком на земле и глаза Карнаухова в свете фар.

— В машине, — сказал он. — Которую мы пока не можем найти.