Татьяна Осина – Тайна читального зала (страница 7)

На столике рядом стояла чашка.

Та самая — не из библиотечного сервиза. Вера сразу узнала её по чужой белизне и по тонкой трещинке на ручке, которой не было ни у одной их чашки (их чашки трескались иначе — скромно и системно, от жизни).

— Семён Григорьевич? — позвала она.

Он не ответил.

Вера сделала шаг ближе. Потом ещё один. В этот момент ей стало по-настоящему страшно не за себя — за библиотеку, за людей, за то, что сейчас начнётся такая суета, после которой не останется ни тишины, ни книжного клуба, ни “Ночи”.

— Рудаков, — сказала она уже без официальности.

Тишина.

Капля прошмыгнула в зал, запрыгнула на подоконник и уставилась на Веру, будто предлагая: «Ну? Ты же умная. Делай выводы».

Вера наклонилась чуть ближе и увидела: глаза Рудакова приоткрыты, но взгляд не держит её. Он не смотрит. Он… отсутствует.

Со стороны двери раздался сдавленный звук — то ли стон, то ли вдох. Дядя Саша стоял на пороге, белый, как лист бумаги.

— Он… — прошептал он. — Он что…

Вера подняла руку, не оборачиваясь, жестом остановила всех.

— Никто ничего не трогает, — сказала она тихо, но так, что даже сигнализация за стеной, кажется, на секунду прислушалась. — Лиза, вызови… кого надо. Петрович, пусть не бегает, пусть лучше найдёт ключ и выключит этот визг. Нелли Павловна — людей в зал не пускать.

Она сглотнула и добавила, уже самой себе:

— Только бы это было “уснул”. Только бы это было…

Она не договорила. Потому что в библиотеке, где слова всегда важны, иногда важнее всего то, что ты не произносишь вслух.

Глава 4. «Версия про сердце и лишняя чашка»

В уютном детективе самые громкие тайны часто прячутся в тихих бытовых мелочах — вроде чужой чашки на «своём» столике.[wikipedia]

Сигнализация наконец заткнулась так внезапно, что в зале на секунду стало слышно всё: как кто-то шмыгнул носом, как скрипнула подошва, как Нелли Павловна шепчет «Господи, только не у нас», и как Капля, воспользовавшись тишиной, строго мяукнула, будто именно она вызвала порядок.

Вера стояла в дверях краеведческого зала и держала ладонь поднятой — не как учительница, а как человек, который на интуиции понял: если сейчас все хлынут внутрь, библиотека превратится в базар, а любое «потом разберёмся» станет вечным «никогда».

— Никто не заходит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Даже если вам кажется, что вы просто посмотрели бы одним глазом. Особенно — одним глазом.

— Я же вам говорила… — простонала Нелли Павловна, прижимая к груди тарелку с тортом, как доказательство того, что вечер должен был быть мирным. — Я же говорила: без переворотов!

— Нелли Павловна, — попросила Вера, — на минуту: пожалуйста, отведите людей к стойке. Скажите, что техническая пауза. Скажите, что… викторина переносится. Скажите что угодно, только без слов «труп» и «конец культуры».

— Хорошо, — прошептала Нелли Павловна и тут же, набрав воздуха, развернулась к публике так, будто выступала в театре: — Дорогие! У нас… небольшой антракт. В связи с… эффектами ночи. Пейте чай, не паникуйте и любите литературу!

Люди, как ни странно, послушались. В Липовце «люби литературу» воспринимали как «не мешай». Марго уже стояла с телефоном в руке, но Вера посмотрела на неё так, что даже у Марго нашлась совесть размером с один вздох.

— Я ничего, — одними губами сказала Марго. — Я просто… проверяю связь.

— Проверьте лучше терпение, — так же тихо ответила Вера.

Лиза, бледная и слишком взрослая для своего возраста, подошла ближе.

— Я вызвала скорую и полицию, — сказала она. — Я сказала, что человеку плохо. Без подробностей.

— Молодец, — кивнула Вера. — Подробности у нас и так по стенам висят. В виде афиш.

Вера снова посмотрела на Рудакова. Он сидел в кресле так, будто и правда устал от внимания и прилёг отдохнуть. Только отдых этот был не человеческий: в нём не было ни раздражения, ни скуки, ни даже притворства — ничего.

На столике рядом стояла чашка.

Чашка была белая, простая, но не их. Вера знала их посуду так же, как номера стеллажей: их чашки были одинаковые, с лёгким серым налётом времени, и у каждой — своя маленькая беда: скол, потёртость, едва заметная трещина. А эта чашка выглядела чужой — как человек, который пришёл в библиотеку в уличной обуви и искренне не понял, почему его за это не любят.

Вера наклонилась ровно настолько, чтобы увидеть края, но не дотронуться.

От чашки пахло травами.

Не тем «чайным» запахом из пакетика, который одинаковый в любой стране и в любой тоске. А домашним: сухие стебельки, что-то терпкое и горьковатое, будто кто-то пытался лечить не горло, а судьбу.

Сзади раздался шорох. Дядя Саша стоял на пороге краеведческого зала, как человек, которого не пустили внутрь собственного сна.

— Вера Сергеевна… — выдохнул он. — Может… может, ему просто…

— Тихо, — сказала Вера, не резко, но так, что он замолчал. — Пока никто ничего не знает.

И именно в этот момент в библиотеку вошла скорая.

Фельдшер был молодой, но с лицом, которое успело увидеть слишком много «ой, да он просто посидит». С ним — женщина постарше, медсестра, и оба двигались привычно быстро, без лишних слов: это всегда успокаивает и одновременно пугает.

— Где? — коротко спросил фельдшер.

— Здесь, — ответила Вера и отступила в сторону.

Фельдшер подошёл к Рудакову, аккуратно коснулся запястья, посмотрел на лицо, приоткрыл веко — всё это делалось без драматизма, как проверка читательского билета: есть — нет, действителен — не действителен.

Вера не смотрела прямо. Она смотрела на детали. На чашку. На край столика. На то, как ровно стоит кресло, будто его не двигали. На то, что на полу нет ни одной «случайной» крошки, хотя в зале ели торт и печенье.

— К сожалению… — начал фельдшер.

Слово «к сожалению» в библиотеке прозвучало хуже, чем «оптимизация». Потому что оно ничего не обещало.

— Сердце? — спросила медсестра привычно, как будто задавала вопрос не человеку, а статистике.

Фельдшер кивнул.

— Похоже на внезапную остановку, — сказал он и посмотрел на Веру. — Он жаловался на боль? На давление? На что-то?

— Он выступал, — ответила Вера. — Улыбался. Говорил, что любит результат.

Фельдшер скривился: результат, видимо, оказался не тот.

— Кто-то делал ему чай? — вдруг спросила медсестра, и Вера почувствовала, как внутри всё стало внимательнее.

— Чай… да, — осторожно сказала Вера. — Но не наш.

Медсестра посмотрела на чашку.

— Это не из вашей кухни? — уточнила она.

— У нас нет кухни, — сказала Вера. — У нас есть чайник и вера в человеческую порядочность. И чашки вот такие, — она кивнула в сторону стойки, где стояли их одинаковые «культурные» чашки.

Медсестра молча кивнула, и в её молчании было больше понимания, чем в любом отчёте.

Пока фельдшер занимался формальностями и говорил по телефону, в библиотеку вошла полиция.

Капитан Тихонов появился так, как появляются люди, которых в городе знают: без лишних вопросов к пространству. За ним — двое сотрудников помоложе, один сразу начал смотреть по углам так, будто преступник всегда прячется между стеллажами и «Русской классикой».

— Вера Сергеевна, — сказал Тихонов, и в его голосе было то самое «я вас уважаю, но вы меня сейчас раздражаете». — Что у вас тут?

— “Ночь в библиотеке”, — сухо ответила Вера. — Получилась как в жизни: планировали праздник, получили реальность.

Тихонов бросил взгляд на Рудакова, на фельдшера, на столик.

— Предварительно — естественная смерть, — сказал фельдшер, не поднимая глаз от своих бумаг. — Внезапная. Бывает.

— Бывает, — повторил Тихонов, но произнёс это так, будто в его опыте «бывает» часто означало «потом выяснится, что не бывает».