Татьяна Осина – Странный дом (страница 8)

Не длинные гудки. Не «абонент недоступен». Что-то среднее — короткий, почти моментальный сброс, будто кто-то нажал «отбой» прежде, чем соединение успело установиться.

Она уставилась на экран.

Позвонила снова.

То же самое.

Сброс.

Не связь. Не сеть. Кто-то специально сбрасывал вызовы.

По спине пробежал холодок — такой отчётливый, будто по позвоночнику провели мокрым пальцем. Алина физически ощутила, как волоски на руках встают дыбом, а в животе сворачивается тяжёлый, ледяной ком.

Она открыла контакт «Данил» ещё раз — будто в номере могла внезапно появиться разгадка всей этой странной, необъяснимой ситуации. Потом, не особенно думая, пролистала ниже и нажала на номер Максима.

Максим был старым другом Данила — тем самым, с которым они вместе начинали работать много лет назад, потом разбегались, потом снова пересекались, потом расходились по разным проектам, но всегда оставались в контакте. Алина не любила его. Не то чтобы он был плохим человеком — нет. Просто слишком громким, слишком уверенным в своей правоте, слишком любящим давать советы, когда их не просили. Но в данном случае он был единственным, кто мог знать, куда именно поехал Данил.

Телефон пиликнул один раз, потом второй. Длинные гудки. Потом — щелчок, и сонный, недовольный голос:

— Да?

— Максим, привет, — сказала Алина. Собственный голос прозвучал слишком высоко, слишком быстро, и она почувствовала это, но не могла ничего с собой поделать. — Извини, что разбудила.

— Да не, я уже вставал, — соврал он. В его голосе сквозило раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Что-то случилось?

— Данил с тобой?

Короткая пауза.

— Нет. А должен?

Алина закрыла глаза. Это был тот самый момент, когда надежда — глупая, иррациональная надежда — рассыпается, как карточный домик. Она ещё не знала, что делать с пустотой, которая осталась после неё.

— Он сказал, что поедет по делам, — объяснила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сначала по работе, потом в какое-то место. Не уточнил, куда именно. Потом… он звонил мне. Сказал, что пробил колесо, что стоит на трассе. Мы разговаривали, и вдруг звонок оборвался. Сейчас телефон не отвечает.

— Может, связь?

— Я пробовала несколько раз. Последний вызов сбросили.

— Сбросили?

Теперь и в его голосе появились новые нотки — не тревога, нет. Максим вообще казался человеком, который не тревожится ни о чём, кроме своего бизнеса. Но любопытство. Лёгкое, профессиональное любопытство.

— Геолокация показывает, что он стоит на одном месте уже больше получаса, — добавила Алина. — Я сбросила тебе в мессенджер скриншот.

Максим вздохнул — тяжело, с той особенной интонацией, которой взрослые разговаривают с детьми, набедокурившими, но не до конца осознающими свою глупость.

— Али, ну послушай, — сказал он. — Может, он просто уехал куда-то, где нет связи. Или телефон сел. Или он его уронил, пока колесо менял, и разбил экран. Ты же знаешь этого идиота — он вечно всё теряет.

— Он не идиот, — отрезала Алина.

— Я фигурально.

— И он всегда перезванивает. Всегда.

В трубке повисла тишина — такая плотная, что Алина услышала, как Максим на том конце мнётся, подбирает слова.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы ты накручивала себя раньше времени. Давай так: подожди ещё пару часов. Если он не объявится — я сам позвоню, куда надо. У него есть клиенты за городом, может, он просто заехал к кому-то и забыл про телефон.

— Забыл про телефон? — переспросила Алина, и в голосе прорезалась горечь. — Данил? Тот, кто проверяет уведомления каждые десять минут?

Максим снова вздохнул.

— Ну что ты хочешь, чтобы я сказал? Что он в беде? Что мы должны ехать искать его по карте? Ты же сама не знаешь, что произошло. Может, ничего и не произошло.

Алина прижала телефон к уху так сильно, что пластик вдавился в кожу.

— Спасибо, Максим, — сказала она тихо. — Ты очень помог.

— Алин, не надо…

Она сбросила звонок.

Злость — горячая, колючая — накрыла её с головой. Не на Максима, нет. На себя. За то, что позвонила тому, кто не способен понять. За то, что вообще позвонила кому-то, вместо того чтобы действовать.

Она стояла посреди комнаты, сжимая телефон обеими руками, и смотрела на свои босые ноги, на край халата, на выпавшую из-под кровати книгу, которую так и не убрала. Внутри всё сопротивлялось одному простому решению, потому что как только ты его принимаешь, тревога превращается в действие, а значит, становится настоящей. Перестаёт быть фантазией. Перестаёт быть «может, мне показалось».

Поехать самой.

Проверить.

Не ждать.

Она снова посмотрела на карту. Точка Данила чуть дрогнула — или это зарябило в глазах от напряжения? Или сеть подтормаживала? Или приложение обновляло координаты? Она не могла понять. Через секунду точка застыла на прежнем месте, как ни в чём не бывало.

Сейчас.

Сейчас или никогда.

Алина бросилась в прихожую, разрывая завязки халата на ходу.

Дальше всё происходило в каком-то смазанном, ускоренном темпе, будто кто-то включил кино на полуторной скорости. Она натягивала джинсы — те самые, вчерашние, ещё чуть влажные после стирки — и чувствовала, как холодная ткань липнет к ногам. Искала носки, не нашла, плюнула, надела кроссовки на босу ногу. Кинулась к вешалке, сорвала с крючка первую попавшуюся куртку — оказалось, что Данилову, тёмно-оливковую, его любимую, с высоким воротником. Она на секунду замерла, вдохнула запах, который остался на вороте — его запах, знакомый до боли.

Потом сунула руки в рукава, застегнула молнию и продолжила.

Ключи от машины лежали не там, где обычно, — она перерыла сумку, проверила карманы куртки, заглянула в коридорную тумбу, где вообще никогда не было ключей. Нашла в конце концов в кармане джинсов, которые носила три дня назад. Зарядку долго искала в спальне — потом поняла, что она всё это время лежала в сумке, куда она положила её вчера вечером.

Пальцы дрожали. Каждое движение давалось с трудом, будто кто-то налил ей в руки свинец. Она вернулась на кухню, схватила со стола бутылку воды — минералку, которую открыла вчера и не допила — сунула её в сумку, потом зачем-то вытащила и поставила обратно, потом снова достала. Потом, сама не зная зачем, взяла с полки в прихожей перцовый баллончик — маленький, в чёрном пластиковом корпусе, купленный когда-то после вечерней смены, когда она шла от метро и кто-то долго шёл за ней следом. Ни разу не использованный, почти забытый.

Она сунула его в карман куртки.

И только в лифте, когда двери закрылись и кабина медленно поползла вниз, Алина заметила, что всё ещё в домашних серьгах — маленьких серебряных кольцах, которые она никогда не снимала на ночь. И что на лице не было никакой косметики, даже тонального крема, только утренний крем, который въелся в кожу ещё в восемь утра.

Она посмотрела на своё отражение в зеркальной стене лифта — бледное лицо, растрёпанные волосы, глаза, в которых уже поселился тот самый страх, который она пыталась прогнать. И подумала: «Какая разница?»

На парковке было сыро и ветрено.

Дождь стал мельче, но злее: не лил сверху сплошной стеной, а будто летел со всех сторон сразу, закрученный порывами ветра. Капли били в лицо холодными, острыми уколами. Алина пригнула голову, добежала до своей машины — старой, но надёжной «Хонды», которую они купили два года назад на сэкономленные деньги — и только когда села за руль и захлопнула дверь, позволила себе выдохнуть.

Она сжала руль.

Кожа обивки была холодной и скользкой от влаги, которую она принесла с собой на ладонях. Двигатель молчал. В салоне пахло пылью, старым кофе и тем особенным, неуловимым запахом, который появляется в машине, когда долго не проветриваешь.

Сейчас ещё можно было вернуться.

Подождать.

Не превращать плохую связь в трагедию.

Алина посмотрела на телефон, пристёгнутый к держателю на панели. Карта всё ещё была открыта. Точка Данила — неподвижная, упрямая, пугающая в своей статичности — смотрела на неё с экрана.

«Может, он просто уехал куда-то, где нет связи», — сказал Максим.

«Может, ничего и не произошло».

Она знала, что это неправда.

Не потому, что у неё было доказательство. А потому, что всё внутри неё — каждая клетка, каждый нерв, каждый вздох — кричало об обратном.