Татьяна Осина – Странный дом (страница 7)
Не так, как пугаются громкого звука или неожиданной новости.
А так, как пугаются, когда тишина в доме становится тяжелее, чем крик. Когда чувствуешь, что мир только что треснул где-то посередине, и ты не знаешь, с какой стороны трещины теперь находишься.
Она сжала телефон в ладони и сказала вслух — тихо, почти шёпотом:
— Где ты?
Вопрос повис в пустой комнате, как брошенный в колодец камень, от которого не дождались всплеска.
Глава 2. Последняя точка
Первые пять минут Алина заставляла себя не паниковать.
Это было похоже на попытку удержать под водой большой, упрямый мяч — чем сильнее она давила, тем яростнее он рвался на поверхность. Паника жила где-то в груди, в том самом месте, где обычно теплилось спокойствие, и разрасталась с каждой секундой молчания.
Она положила телефон экраном вниз на стол — лицом к деревянной поверхности, словно так ей не придётся видеть отсутствие пропущенных вызовов и новых сообщений. Бесполезный жест. Рука потянулась к нему снова через десять секунд.
Она набрала Данила ещё раз.
«Абонент временно недоступен».
Голос в трубке был всё тот же — механический, безразличный, вежливый в своей безжизненности. Алина сбросила вызов и почувствовала, как холод поднимается от пальцев к запястьям. Она пошла на кухню налить воды, хотя пить не хотелось. Стакан из-под утреннего сока стоял на сушке, она наполнила его из фильтра, поднесла к губам — и едва не выплюнула обратно. Вода оказалась ледяной. Зубы свело, горло сжалось, и она поставила стакан обратно на столешницу, почти не пригубив.
На стекле остался её собственный отпечаток пальца — размытый, неровный, похожий на след от испуга.
Ничего страшного не произошло, — сказала она себе.
Громко, вслух, как заклинание.
Телефон мог упасть в лужу. Мог выскользнуть из мокрых пальцев и удариться о бордюр. Сеть за городом всегда работает хуже — особенно в дождь, особенно в апреле, особенно когда торопишься и нервничаешь. Он мог просто выругаться, бросить всё в багажник и уехать туда, где связь ловит хуже, чем в полях. А потом, через полчаса, когда руки отойдут от грязного домкрата, он перезвонит и скажет раздражённо: «Ну что ты начинаешь? Полчаса не прошло, а ты уже панику развела».
Нормальная мысль.
Правильная.
Здоровая.
Алина повторила её ещё раз — уже шёпотом, глядя на свои пальцы, которые всё ещё сжимали телефон.
Не помогло.
Она подошла к окну. Двор внизу был серым, мокрым и абсолютно безразличным к чьей-то частной тревоге. Женщина с коляской — та самая, которая живёт на первом этаже и всегда здоровается первой — осторожно объезжала лужу, везя перед собой ребёнка, укутанного в розовый конверт. Подросток в чёрном капюшоне перебегал к подъезду, прижимая к груди рюкзак, из наушников доносился глухой, пульсирующий бас. У кого-то на балконе на пятом этаже хлопало мокрое полотенце, забытое на ночь. Сосед снизу, наверное, опять курил на лестничной клетке — запах тянуло сквозь неплотно прикрытую форточку.
Всё вокруг выглядело настолько обычным, её страх на этом фоне казался почти неприличным. Как громкий крик в библиотеке. Как слёзы на детском празднике.
Телефон молчал.
Через семь минут она позвонила снова.
Потом ещё раз.
Потом открыла мессенджер и увидела, что последнее сообщение от Данила было прочитано в 8:47 утра. Две маленькие синие галочки, говорящие о том, что он видел её вчерашнее «Спокойной ночи» и короткое сердечко в ответ. Никаких новых отметок, никакого «в сети», никакой зелёной точки, никакой мелочи, за которую можно зацепиться и успокоиться. Только холодная запись: «был(а) давно».
Алина быстро набрала:
«Ты где?»
Отправилось.
Серая галочка — значит, не доставлено.
Она нажала ещё раз.
«Перезвони».
Снова серая.
Потом ещё одно, уже короче, уже почти детское в своей беспомощности:
«Даня».
Она смотрела на экран так, будто слова могли вызвать его одним фактом своего существования. Будто если написать имя достаточно отчётливо, оно материализует голос, тепло, запах кофе и цитрусового геля для душа.
Ничего.
В висках начала пульсировать тонкая, неприятная боль — та самая, которая всегда приходила к ней в моменты, когда мир переставал подчиняться правилам. Когда что-то важное выпадало из-под контроля, а она не могла это контролировать, потому что даже не понимала, что именно пошло не так.
Алина прошлась по квартире. Из кухни в спальню, из спальни в прихожую, из прихожей обратно. Пол под ногами был холодным, она давно потеряла тапки — где-то под кроватью, наверное, или в ванной. Босые ступни оставляли влажные следы на дереве, и она машинально отмечала это, хотя мысли были далеко.
Она вернулась на кухню, села за стол. Встала. Проверила входную дверь — зачем-то покрутила ручку, убедилась, что замок закрыт. Снова взяла телефон. Открыла контакт Данила. Закрыла. Открыла снова.
И тогда впервые подумала о геолокации.
Они включили доступ друг к другу ещё год назад — без драм, без проверок, без тех тяжёлых разговоров, которыми обычно сопровождается «ты что, мне не доверяешь?». Всё было проще: Данил забыл телефон в машине, она не могла дозвониться, он вернулся через сорок минут и сказал: «Слушай, а давай включим эту фигню? Чтобы если я опять забуду, ты видела, где я, и не парилась».
Тогда это казалось обычной частью близости. Маленькой современной бытовой страховкой, которой не придаёшь значения, пока однажды не начинаешь смотреть на мигающую точку на карте как на последнюю нитку, связывающую тебя с человеком.
Алина открыла приложение.
Карта загружалась слишком медленно — секунды растягивались в тяжёлые, вязкие минуты. Белый экран, крутящийся значок загрузки, и пустота. Она задержала дыхание, сама не заметив, как.
Потом экран наконец ожил.
Точка Данила не двигалась.
Она находилась далеко за городом — не просто на трассе, а где-то в стороне от основных дорог, там, где карта становилась бледнее, а названия улиц исчезали, уступая место пустым зелёным пятнам без подписей. Никакого населённого пункта рядом. Ни заправки, ни кафе, ни даже остановки. Только тонкая, едва различимая линия дороги, уходящая вглубь частного сектора или старых загородных участков, и разрозненные серые прямоугольники, обозначающие строения.
Место выглядело так, будто туда не попадают случайно.
Алина приблизила карту — два пальца, растянуть, ещё раз, ещё.
Точка стояла на одном месте уже двадцать три минуты.
Сердце ударило где-то в горле — тяжело, глухо, сбивая ритм дыхания.
— Нет, — тихо сказала она вслух, сама не зная, кому именно возражает. Миру. Себе. Этой неподвижной, упрямой точке на экране.
Она нажала «построить маршрут».
Навигатор подумал секунду — и проложил путь почти на час.
Час езды.
Час.
Алина смотрела на цифры, и каждая из них казалась насмешкой. Если Данил просто меняет колесо, он уже должен был закончить. Если колесо не поддаётся, он бы позвонил в эвакуатор или написал ей — даже раздражённое: «Всё, этот день к чёрту». Если телефон выпал или разрядился, его машина всё равно не могла стоять неподвижно так долго на пустынной дороге. Если бы он уехал, точка сдвинулась бы. Если бы он зашёл куда-то по пути — в магазин, в кафе, в чужой дом, — он написал бы. Хотя бы коротко. Хотя бы смайлик. Хотя бы одно слово, чтобы она не волновалась.
Но он молчал.
Сорок три минуты, если считать с момента того странного треска в трубке.
Четыре вызова, ни один не прошёл.
И точка, которая не двигалась.
Алина резко нажала на вызов — уже не думая, просто подчиняясь животному импульсу.
На этот раз телефон повёл себя иначе.