Татьяна Осина – Странный дом (страница 10)

Она ударила ещё раз — сильнее, сжав пальцы в кулак. Костяшки тут же заныли, но она не остановилась.

— Откройте! Здесь есть кто-нибудь?

Тишина.

Долгая. Тяжёлая. Бесконечная.

Алина стояла, прижимаясь лбом к холодному металлу, и слышала только собственное дыхание и стук сердца, которое колотилось где-то в ушах.

Потом — очень далеко, будто на другом конце большого двора — раздался слабый скрежет.

Она замерла.

Это мог быть звук открываемой двери. Или шаги по гравию. Или что-то упало. Или показалось — ветер, запутавшийся в ветвях, принятый за чужое присутствие.

Алина отступила на шаг, потом на два, обводя взглядом стену. Слева от ворот каменная кладка уходила в кусты — густые, непролазные, с колючими ветками, которые не подпускали близко. Справа — стена и забор, образующие угол, под которым можно было пролезть только ползком.

Она обогнула ворота по дуге, обходя лужу у каменной тумбы, и заметила узкий зазор между стеной и кустарником. Не проход — просто место, где растения были чуть реже, где можно было хоть что-то разглядеть, если встать почти вплотную к камню и протиснуть голову в промежуток между ветками.

Она сделала это, не думая.

Сначала увидела только часть заднего двора — серую, мокрую плитку, покрытую пятнами мха. Голые ветви низкорослых деревьев, подстриженных слишком ровно, слишком симметрично — так стригут кусты на кладбище. Дальнюю стену дома — тёмную, с высокими узкими окнами, за которыми не было видно света.

Потом взгляд зацепился за тёмный силуэт под навесом.

Машина.

Серая.

Средних размеров.

С номером, который она узнала раньше, чем успела прочитать целиком — знакомое сочетание букв, цифр, регион.

Это была машина Данила.

У Алины перехватило дыхание. Внутри что-то оборвалось — не лопнуло, а упало, провалилось в пустоту, оставив после себя звенящую, ледяную полость.

Она отшатнулась от стены так резко, что ветки хлестнули по лицу, оставив на щеке мокрые царапины. Не чувствуя боли, она бросилась обратно к воротам и заколотила в них уже обеими руками — кулаками, ладонями, всем весом своего тела.

— Откройте! — крикнула она, и голос сорвался на крик. — Я видела машину! Откройте немедленно!

Металл гудел под её ударами, но не поддавался. Она била и била, пока не заболели руки, пока не охрипла, пока слёзы — злые, горячие — не смешались с дождевой водой на её лице.

И тогда шаги она услышала отчётливо.

Неторопливые.

Плавные.

Приближающиеся с той стороны.

Шаги человека, который идёт не потому, что спешит, а потому, что ему нужно. Который знает, что ему откроют. Который не боится.

Алина отступила на шаг от ворот, вытирая лицо рукавом Даниловой куртки.

В одной из створок — там, где раньше не было видно никакого проёма — открылась узкая дверь. Настолько тихо, что от этого бесшумного движения стало ещё страшнее. Петли не скрипнули. Замок не щёлкнул. Дверь просто отделилась от стены, как часть единого целого, и открылась внутрь.

На пороге стояла женщина.

Высокая. Прямая. Неподвижная, как статуя.

Вся в чёрном — длинная, до щиколоток, мантия с капюшоном, накинутым на голову. Ткань была тяжёлой — не хлопок, не шерсть, что-то другое, что не колыхалось на ветру, а висело плотной, непроницаемой завесой.

Капюшон скрывал волосы и половину лица. Алина видела только подбородок — острый, бледный — губы, сухие, без помады, сжатые в тонкую линию, и часть щёк — фарфоровых, прозрачных, словно женщина никогда не выходила на солнце.

Ни украшений. Ни косметики. Ни хоть какой-то случайной человеческой детали, за которую можно зацепиться взглядом и сказать: «Она такая же, как я».

Женщина посмотрела на Алину.

Спокойно. Почти равнодушно.

Словно видела её каждый день.

— Да? — спросила она.

Голос был низким, ровным — без интонации, без вопроса в конце, просто звук, обозначающий «я слушаю».

Алина открыла рот и несколько секунд не могла произнести ни слова. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Она стояла под дождём, в чужой куртке, с мокрыми волосами, и смотрела на эту женщину в чёрном, которая загораживала собой вход туда, где стояла машина её мужа.

— Здесь мой муж, — выдохнула она наконец. — Его зовут Данил Воронцов. Я только что видела его машину во дворе.

Голос дрожал, но слова были чёткими. Она заставила себя не отводить взгляд.

Женщина даже не обернулась.

— Вы ошиблись, — сказала она.

— Нет. Не ошиблась, — Алина шагнула вперёд, почти вплотную к двери. — Я знаю его машину. Я знаю номер. Я узнала её отсюда, через стену. Он звонил мне час назад, сказал, что у него пробито колесо. Потом связь оборвалась. Его геолокация показывает этот адрес.

Женщина слушала, не перебивая. Лицо её не изменилось ни на миллиметр.

— Здесь нет такого мужчины, — повторила она.

— Я только что видела машину! — Алина повысила голос, чувствуя, как внутри закипает отчаяние, смешанное со злостью. — Серебряный седан, номер пятьсот семьдесят второй регион, три буквы «В» в начале. Не говорите мне, что это не его машина.

— Это частная территория, — спокойно ответила женщина.

— Где мой муж?

— Вам лучше уехать.

— Я не уеду, пока не увижу его.

— Тогда вызовите полицию.

Алина смотрела на неё и вдруг ясно поняла: та не боится.

Не боится этих слов. Не боится перспективы полиции — ни участкового, который приедет через час, ни следователя, который задаст формальные вопросы и уедет с ощущением, что «ничего особенного». Не боится скандала. Не боится её слёз, её крика, её страха.

Так смотрят люди, у которых всё подготовлено заранее.

У которых армия адвокатов, знакомства в нужных местах и ответы на любые вопросы, которые только может задать простой человек.

Из глубины двора донёсся какой-то звук.

Алина напрягла слух — низкий, глухой, будто где-то быстро закрыли багажник или тяжёлую дверь. Или что-то упало. Или...

Она резко подалась вперёд, пытаясь заглянуть женщине за плечо, туда, где в просвете между домами виднелся кусочек двора.

Но женщина едва заметно сдвинулась — плавно, почти незаметно — и заслонила обзор.

— Я хочу войти, — сказала Алина.

— Нет.

— На каком основании?

— На том, что это не ваш дом.