Татьяна Осина – Странный дом (страница 11)

Женщина сделала шаг назад — внутрь двора — и положила руку на край двери, готовясь закрыть её.

— Подождите! — крикнула Алина и схватилась за край металла.

Пальцы скользнули по мокрой поверхности, но она удержалась — вцепилась в дверь, не давая ей закрыться. Металл был холодным, почти обжигающим, но она не отпускала.

Женщина посмотрела на её пальцы — без страха, без раздражения, просто как на неудобство, которое нужно устранить.

— Отпустите, — сказала она. Всё тем же ровным голосом.

— Где мой муж?!

Они стояли так несколько секунд — дверь, зажатая между ними, как поле битвы. Алина чувствовала, как силы покидают её — не физически, а как-то глубже, на том уровне, где человек решает, продолжать ему бороться или сдаться.

Женщина была сильнее.

Не мускулами — она не прилагала видимых усилий. Просто спокойствием. Этой жуткой, непробиваемой уверенностью в том, что всё происходящее — временное. Что Алина уйдёт. Что она не сможет переступить эту границу.

И когда та слегка потянула дверь на себя, Алина не удержалась.

Пальцы соскользнули, дверь сдвинулась ещё на несколько сантиметров, едва не прищемив ей фаланги.

— Здесь нет вашего мужа, — повторила женщина, и в голосе её впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость. Не сочувствие. Просто усталость от чужой настойчивости. — И больше не приезжайте сюда.

Дверь закрылась.

Щелчок замка прозвучал почти мягко — не удар, а деликатное, почти вежливое завершение разговора.

Алина осталась одна.

Под дождём.

С мокрыми волосами, сбитым дыханием, ноющими костяшками и машиной Данила по ту сторону стены.

Она стояла, глядя на тёмный металл ворот, и чувствовала, как реальность расползается вокруг неё, как недопечённый пирог. Всё, что она знала о мире — что мужья не исчезают просто так, что люди не закрываются в домах с чужими машинами во дворе, что полиция приезжает и помогает, — всё это трещало по швам.

Только теперь, в этой сырой апрельской мгле, стоя одна перед закрытыми воротами, Алина поняла, что дрожит не от холода.

Она дрожит от страха.

Настоящего, ледяного, бездонного страха, который не имеет ничего общего с тревогой перед звонком начальника или волнением перед важной встречей. Это был страх потери. Страх неизвестности. Страх перед тем, что она найдет по ту сторону стены, если когда-нибудь туда попадёт.

Она сделала шаг назад, потом другой. Засунула дрожащие руки в карманы Даниловой куртки и нащупала там что-то маленькое, твёрдое — его зажигалку. Простую, металлическую, которой он пользовался, чтобы зажечь газ на кухне, когда не работал пьезоэлемент.

Алина сжала её в кулаке так сильно, что металл впился в кожу.

Потом достала телефон — экран был в каплях дождя, но работал — и набрала 112.

Пока шли гудки, где-то внутри участка — за стеной, за воротами, за этой чёрной, безжалостной тишиной — коротко вспыхнули фары.

На секунду.

На меньше.

А потом погасли.

И тонкий, почти неслышный голос в трубке произнёс:

— Служба спасения. Что у вас случилось?

Алина открыла рот.

И не смогла произнести ни слова.

Потому что если она скажет это вслух — «мой муж пропал» — то всё станет правдой. Окончательной. Бесповоротной.

Она сжала телефон и, глядя на чёрные ворота, прошептала в трубку:

— Мне нужна полиция.

Глава 3. Пока никто не верит

Оператор ответил быстро — на втором гудке, — но голос был слишком спокоен для того, что происходило у Алины внутри. Эта спокойная, выверенная интонация, которой обучают всех операторов экстренных служб, сейчас казалась почти оскорблением. Будто кто-то наливал воду в охваченный огнём дом.

Алина назвала адрес — точнее, то, что можно было назвать адресом: дорога без названия, координаты с карты, ориентир — высокий каменный забор, который тянется вдоль участка, частная территория за городом. Потом сказала «возможное исчезновение человека». Потом назвала своё имя. Потом имя Данила. Потом снова повторила, что видела его машину внутри двора.

Женский голос на линии попросил не кричать и говорить по порядку.

Алина стиснула зубы так сильно, что челюсть заболела. Она вдруг осознала, что действительно кричит — или, по крайней мере, говорит слишком громко, слишком быстро. Голос срывался, слова наезжали друг на друга, в горле стоял ком, который мешал дышать.

— Я говорю по порядку, — ответила она, заставляя себя замедлиться. — Муж позвонил с трассы, сказал, что пробил колесо. Связь оборвалась. Геолокация показала это место. Я приехала, увидела его машину за воротами. Мне открыла женщина и сказала, что его здесь нет.

— Ваш супруг находится в опасности прямо сейчас? — спросил оператор.

— Я не знаю! Именно поэтому я и звоню!

— Есть признаки насилия? Крики? Следы борьбы?

Алина оглянулась на ворота, на мокрый камень, на тёмные деревья над стеной, чьи голые ветви сплетались в сплошной, почти непроницаемый полог.

— Здесь слишком тихо, — сказала она.

И это было правдой, которая страшила больше, чем любые крики о помощи. Тишина была неправильной. Не жилой, не домашней, не той тишиной, в которой живут люди — с посудой, шагами, включённым телевизором, собачьим лаем, голосами. Это была тишина молчания. Тишина, которую нарочно создают.

На том конце линии наступила короткая пауза. Всего пара секунд. Но для Алины они растянулись в бесконечность. Она вдруг отчётливо поняла, что происходит: оператор мысленно оценивает её, раскладывает по полочкам, решает, куда отнести — в категорию «действительно тревожный случай» или в категорию «истеричная женщина, у которой муж задержался и сел телефон».

— Экипаж будет направлен, — ответили наконец. Формально, без той нотки срочности, которую Алина так надеялась услышать. — Ожидайте на месте. Не покидайте территорию до прибытия сотрудников.

— Как долго?

— В течение часа.

Час.

— Спасибо, — сказала Алина механически и сбросила звонок.

Час ожидания.

Она снова посмотрела на ворота. Никакого движения. Ни шагов. Ни голосов. Ни света в окнах, если не считать тусклого отблеска где-то в глубине участка — жёлтого, неверного, не живого. Он мог быть чем угодно — лампой, отражением от мокрого стекла, просто игрой дождя на тёмной поверхности.

Алина перевела взгляд на телефон. 14:23.

Три часа назад они пили кофе на кухне, и он говорил: «Не пропаду».

Она снова подошла к зазору у стены. Кроссовки скользили по мокрой траве — высокой, жёсткой, не скошенной, будто здесь никогда не ходили люди. Она прижалась плечом к холодному, шершавому камню — настолько холодному, что холод пробил ткань куртки — и протиснулась в щель между стеной и кустами. Ветки царапали лицо, цеплялись за волосы, в лицо ударила струя воды, сорвавшаяся с листа.

Она смотрела, почти не дыша.

Двор был пуст.

Место под навесом, где стояла машина Данила — серебристый седан, который она узнала бы из тысячи, — теперь зияло пустотой. Серая плитка, мокрая, с тёмными пятнами. Чёрный след от шин — едва заметный, расплывающийся под дождём. Тень от навеса, уродливая, когтистая, падающая на стену.

Машины не было.

Алина моргнула. Потом ещё раз. Потом заставила себя посмотреть в другую сторону, в глубину двора, где угадывались другие постройки — не то гараж, не то хозяйственный блок, не то ещё что-то, скрытое деревьями.

Пусто.

На секунду её охватило такое чистое, ледяное недоумение, что страх даже отступил. Страху нужен объект. А здесь было только непонимание — абсолютное, беспомощное, детское.