Татьяна Осина – Странный дом (страница 13)

— Люди меняются, — пожал плечами полицейский.

— Не в один день и не в середине разговора о замене колеса.

Он ничего не ответил на это.

Повернулся к воротам, подошёл к кнопке вызова, нажал. Подождал секунду. Нажал ещё раз — дольше, сильнее. Потом постучал костяшками пальцев по металлу — спокойно, без нажима, будто стучался к соседу забыть соль. Металл отозвался глухим, невыразительным звуком.

— Откройте, полиция, — сказал он. Громко, но не крикливо.

Тишина.

Потом — шаги.

Та же узкая дверь в створке открылась — бесшумно, будто это был не металл, а ткань.

Та же женщина.

Даже мантия была та же — длинная, чёрная, до щиколоток, закрытая до самого горла. Ткань висела плотно, не колыхаясь на ветру, будто была сделана из чего-то более тяжёлого, чем обычная одежда. Только теперь на ней был прозрачный дождевик — дешёвый, хозяйственный, какой продают на рынках, — и от этого контраста она выглядела ещё страннее: будто средневековую монахиню нарядили в современную экипировку, и она терпит это как временное неудобство.

На голове — всё тот же капюшон, низко надвинутый на лоб. Лица почти не видно. Только подбородок и бледный блеск щеки.

— Добрый день, — сказал старший полицейский. В его голосе не было враждебности. Только усталая официальность. — Поступил вызов. Гражданка утверждает, что на вашей территории находится её супруг.

Женщина перевела взгляд на Алину — не удивлённо, не раздражённо, не испуганно. Она посмотрела на неё так, как смотрят на предмет, который уже убирали с дороги и вынуждены снова видеть на прежнем месте. С лёгкой, почти незаметной досадой.

— Я уже объяснила этой женщине, — сказала она. — Здесь нет такого мужчины.

— Вы владелица дома? — спросил полицейский.

— Нет. Я одна из проживающих.

— Кто владелец?

— Частный благотворительный центр. Документы есть, юридическое лицо зарегистрировано, все договоры в порядке.

Старший кивнул, будто это объяснение его полностью устраивало.

— Можно проверить территорию? Просто обойти двор, убедиться, что заявительница ошиблась.

Женщина чуть улыбнулась. Не губами — губы остались неподвижными. Улыбнулась интонацией, самим звуком своего голоса.

— На каком основании? — спросила она.

Старший помолчал.

Оснований у него, по сути, не было. Пропавший взрослый мужчина, несколько часов без связи, жена с геолокацией, которая никого ни к чему не обязывает. Нет ордера. Нет постановления. Нет даже заявления, потому что Алина ещё не написала его официально.

— Это частная территория, — продолжала женщина. — Здесь находятся люди, которые приехали за помощью. Мы не можем пускать посторонних каждому, кто постучит в ворота.

— Я не посторонняя! — Алина шагнула вперёд, сокращая расстояние между собой и женщиной. — Мой муж здесь! Я видела его машину!

Женщина даже не вздрогнула.

— Вы ошибаетесь.

— Скажите ей про машину! — Алина повернулась к полицейскому, потом снова к женщине. — Серебристый седан. Я видела его под навесом, когда вы открыли дверь в первый раз. А потом, пока я ждала полицию, вы его спрятали. Угнали в гараж. Сделали вид, что ничего не было.

— У нас на территории несколько автомобилей, — спокойно ответила женщина. — Я не знаю, какую машину вы видели. Но если вы утверждаете, что это машина вашего мужа, у вас есть номер? Вы сфотографировали?

Алина замерла.

Это был тот же вопрос, что и у полицейского. И ответ был тот же.

— Нет, — сказала она. — Я не подумала.

— Тогда, простите, на чём основаны ваши обвинения?

— На том, что я не сумасшедшая!

— Никто вас сумасшедшей не называет, — мягко сказала женщина.

И это «мягко» было хуже любого оскорбления.

Молодой полицейский заглянул поверх её плеча, но из-за угла видно было только кусок дорожки — серой, мокрой, с редкими плитками — и часть стены дома, тёмной, с высокими узкими окнами, за которыми не было видно ни света, ни движения.

Старший снова заговорил — уже суше, официальнее, чувствуя, что время уходит, а дело не двигается.

— Смотрите. Есть заявление о возможном исчезновении гражданина. Если человек действительно находится на вашей территории, скрывать вам нечего.

— Нам нечего скрывать, — ответила женщина. Голос её был спокоен, как у человека, который повторяет эту фразу не в первый раз. — Но вы должны понимать: у вас нет постановления на осмотр. Нет данных, что этот человек вообще приезжал сюда. Только слова взволнованной женщины, которая, возможно, неверно истолковала ситуацию.

Она говорила без страха. Без суеты. Без той нервозности, которая выдаёт виновного. Она говорила так, будто не спорила, а зачитывала давно выученный, многократно проверенный порядок действий. Порядок действий для случая, когда кто-то стоит за воротами и требует войти.

Алина смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает холодная, бессильная ярость. Эта женщина знала. Знала, что полиция не может войти без ордера. Знала, что для ордера нужно заявление, а для заявления — время. Знала, что Алина одна, что у неё нет доказательств, что её слова против их слов, и в этой системе координат она проигрывает.

Старший полицейский вздохнул.

Алине показалось, что она видит, как в нём что-то внутренне оседает. Не интерес. Не подозрение. А готовность не связываться без прямого повода, потому что прямой повод — это бумаги, это начальство, это время, которого и так нет.

— Фамилия у центра есть? — спросил он.

— Разумеется.

Женщина назвала название. Алина услышала его, но не запомнила. Что-то гладкое, нейтральное, почти безликое — как названия всех благотворительных фондов, центров помощи, частных клиник. Слова были правильные, стерильные, вычищенные от любой смысловой нагрузки. «Возрождение». Или «Гармония». Или «Тихий дом». Что-то про обновление, про надежду, про второй шанс.

Полицейский записал в блокнот. Кивнул.

— У вас камеры есть? — спросил он.

— Разумеется.

— Сохраняйте записи за сегодня.

— Конечно.

«Конечно» прозвучало так, словно женщина уже заранее знала, что именно сохранят, а что — по техническим причинам — не запишется. Или запишется, но окажется нечитаемым. Или окажется, что камера смотрела не туда, куда нужно.

Алина чуть не рассмеялась от абсурда. Горького, истеричного смеха, который застрял в горле и не мог вырваться наружу.

— Вы даже не осмотрите ничего? — спросила она у полицейского. — Серьёзно? Вы приехали, поговорили и уедете?

Старший повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то — то ли усталость, то ли раздражение, то ли тень сочувствия, которое он тут же задавил.

— Гражданка, успокойтесь. На данный момент у нас есть ваши слова, отсутствие связи с супругом и частная территория, владельцы которой отрицают его присутствие. Это не основание для обыска.

— Я видела его машину!

— Номер записали?

Она замолчала.

— Фото сделали?

Алина не ответила.

Молодой полицейский отвёл взгляд. Ей показалось — или в его глазах мелькнуло сожаление? Быстрое, почти незаметное, как вспышка. Сожаление человека, который понимает, что помощь, которую он может предложить, не равна той помощи, в которой нуждаются.

Это было хуже всего.