Татьяна Осина – Странный дом (страница 15)

Про кофе. Про омлет. Про звонок. Про треск в трубке. Про геолокацию. Про ворота. Про женщину. Про машину, которая была и исчезла.

Следователь записывал, кивал, задавал уточняющие вопросы — ровно те, которые должен был задать. Алина отвечала, чувствуя, как каждое слово падает в пустоту, не встречая отклика.

— Мы проверим, — сказал он наконец, закрывая папку. — Возможно, уже завтра.

Возможно.

Завтра.

Алина вышла из участка в темноту.

Дождь кончился, но ветер остался — холодный, пронизывающий, с морозной апрельской сыростью. Она стояла на ступеньках, сжимая в руках талон-уведомление о принятии заявления, и смотрела на тёмное небо, в котором не было ни одной звезды.

Потом достала телефон.

Набрала номер Данила.

«Абонент временно недоступен».

Она убрала телефон в карман, села в машину и, не заводя двигатель, просто сидела в темноте, глядя на свои руки, лежащие на руле.

В голове прорастала та самая мысль — не паническая, не отчаянная. Тяжёлая. Ясная.

Она вернётся.

Не завтра. Не после звонка из полиции. А тогда, когда поймёт, как.

Потому что другого выхода не было.

Данил был там.

И она единственная, кто это знал.

Глава 4. То, что осталось

В отделении пахло мокрой одеждой, старой бумагой и кофе, который давно перестал быть горячим.

Это был тот особенный запах казённых помещений, который не выветривается даже летом, а в сырую погоду становится густым, почти осязаемым. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу, и Алине казалось, что она будет чувствовать его ещё несколько дней — смесь дешёвого стирального порошка, остывшего табака и казённого равнодушия.

Она сидела на жёстком пластиковом стуле напротив стола дежурного и чувствовала, как из неё по капле уходит адреналин. Тот самый, что гнал её по трассе, заставлял колотить в ворота, кричать, не чувствуя холода. Теперь он остывал, сворачивался где-то в груди тяжёлым комком, оставляя после себя только дрожь — мелкую, неприятную, которая начиналась в пальцах и поднималась выше, к запястьям, к локтям, к плечам. Дрожь, которую нельзя было остановить ни усилием воли, ни глубоким вдохом.

Злость тоже была. Но злость — тёплая, живая — уходила куда-то вглубь, уступая место более холодному и бесполезному чувству. Усталости.

Куртка, Данилова куртка, которую она натянула в спешке, не глядя, промокла насквозь. Вода просочилась сквозь ткань, сквозь свитер, добралась до тела, и теперь Алина сидела в холодной, липкой одежде, чувствуя, как сырость въедается в спину, в плечи, в бока. Волосы, которые она даже не пыталась привести в порядок, липли к шее мокрыми, тяжёлыми прядями. На щеке, там, где её хлестнула ветка, запеклась тонкая корочка — она заметила её только сейчас, случайно коснувшись пальцами лица.

Телефон лежал на столе экраном вверх, как будто в любой момент мог ожить и отменить этот день одним коротким, привычным: «Связь пропала, извини. Всё нормально, я дома через час».

Но он молчал.

Чёрный экран. Ни уведомлений. Ни пропущенных. Ни сообщений. Только отражение люминесцентной лампы на стекле — бледное, безжизненное, как свет в операционной.

Дежурный — грузный мужчина лет пятидесяти в очках с толстыми, увеличивающими глаза линзами, отчего его взгляд казался рыбым и слишком пристальным — переписывал её слова в форму так медленно, будто каждое предложение требовало отдельного обсуждения с вышестоящими инстанциями. Шариковая ручка скрипела по бумаге. Он писал с нажимом, продавливая несколько листов сразу, и через один из них Алина видела отпечатки предыдущего текста — чьей-то чужой боли, чужого страха, упакованного в те же сухие, официальные формулировки.

— Фамилия, имя, отчество супруга, — произнёс он, не поднимая глаз.

— Воронцов Данил Сергеевич.

— Год рождения.

Она назвала.

— Место работы.

Назвала снова. Даже назвала должность, хотя знала, что это не имеет значения. Никто не станет проверять прямо сейчас. Никто не позвонит в офис спросить, не приходил ли он сегодня — потому что ночь уже наступила, а завтра будет другой день, и срочность каждого следующего часа будет чуть меньше предыдущей.

— Конфликты в семье были? — спросил дежурный всё тем же ровным, ничего не выражающим голосом.

Алина подняла глаза.

— Вы серьёзно?

Он даже не пошевелился. Только переложил ручку в пальцах.

— Я обязан задать вопросы, — сказал он. — Это стандартная процедура.

— Нет. Конфликтов не было.

— Намерения уйти из дома высказывал?

— Нет.

— Любовница, кредиты, наркотики, азартные игры? — перечислял он, будто зачитывал список покупок. Каждое слово звучало как плевок в реальность, которую Алина пыталась удержать от распада. Как будто всё это — любовницы, кредиты, наркотики — было более вероятным объяснением исчезновения, чем то, что она видела своими глазами.

— Нет. Нет. Нет. И нет, — сказала она, и в голосе её зазвенело что-то жёсткое. — Мой муж не пил, не принимал наркотики, не играл в азартные игры и не имел любовниц. У нас была обычная жизнь. Обычная. До сегодняшнего утра.

Дежурный кивнул — коротко, механически, словно именно такие ответы и ожидал услышать. Словно если бы она сказала «да, был любовницами, да, пил», это придало бы происходящему больше веса. Но её правда была слишком скучной для драмы. И от этого — ещё более страшной.

Старший полицейский, тот самый, что ездил с ней к особняку — плотный, с усталым лицом и прокуренным голосом — стоял у окна и разговаривал с кем-то по телефону. Говорил тихо, отрывисто, и Алина слышала только отдельные слова: «пропал», «жена», «частная территория».

Молодой напарник что-то печатал за соседним столом, иногда поглядывая в её сторону с выражением, которое она не могла прочитать — то ли жалость, то ли любопытство, то ли неловкость.

Никто не выглядел взволнованным.

Никто не говорил «похищение», «опасность», «нужно срочно». Этих слов в отделении не было.

Вместо них — «проверка», «информация», «ожидание».

И Алина вдруг поняла, как работает система. Бумага убивает ужас быстрее, чем время. Пока ты переписываешь трагедию в анкету, пока выбираешь нужные графы и ставишь галочки в квадратиках, ужас перестаёт быть твоим. Он становится чьим-то чужим. Казённым. Управляемым.

— Адрес места, где вы его видели в последний раз, — сказал дежурный.

— Я не видела его там. Я видела его машину. Во дворе. За воротами.

— Тогда адрес места обнаружения автомобиля, — уточнил он, перекладывая бумагу.

— Я не обнаружила автомобиль, — ответила Алина, чувствуя, как терпение трещит по швам. — Я увидела его через щель в заборе. Потом машина исчезла до вашего приезда.

Дежурный оторвал взгляд от формы и посмотрел на неё поверх очков. На секунду показалось, что он хочет что-то спросить — не формальное, а живое. Но нет.

— Так и запишем: «со слов заявительницы», — сказал он и снова склонился над бумагой.

Именно эта фраза — «со слов заявительницы» — впервые заставила Алину понять, как будет выглядеть весь этот кошмар снаружи.

Не как факт.

Как версия.

Не «машина была».

А «со слов заявительницы машина могла находиться на территории».

Не «муж исчез после странного звонка».

А «супруг перестал выходить на связь по неизвестной причине».

Не «закрытый особняк скрывает человека против его воли».

А «жена испытывает подозрения в отношении частного центра».