Татьяна Осина – Странный дом (страница 17)

Несколько секунд она просто сидела, вцепившись в руль. Пальцы онемели, суставы болели от напряжения. Она смотрела на серую машину в свете своих фар и чувствовала, как реальность снова ускользает — уходит из-под ног, как мокрая глина, на которой стояли колёса.

Нашлась.

Но почему здесь? Почему не у ворот особняка, где она видела её полтора часа назад? Почему вообще брошена? И кто, чёрт возьми, угнал её с территории центра и оставил в лесу, в трёх километрах от трассы?

Алина открыла дверь.

Холод ударил в лицо — мокрый, резкий, пахнущий гнилой листвой, сырой землёй и чем-то ещё, металлическим, острым. Ветер подул с новой силой, и деревья зашевелились, заскрипели, заговорили на своём языке, которого она не понимала.

Она вышла из машины и сразу почувствовала тишину. Не ту тишину, которая бывает в городе ночью — с редкими гудками, шагами, далёкими голосами. Другую. Глубокую. Лесную. Ту, в которой любой шорох звучит слишком близко, а любой звук кажется пришельцем из другого мира.

Ветки потрескивали от ветра — но это был не тот ветер, что днём. Ночной ветер был упругим, злым, он дул порывами, бросал в лицо мелкие капли воды с листьев, заставлял щуриться и пригибать голову.

Где-то далеко проехала машина — всего одна, на основной трассе, в полукилометре отсюда. Но даже этот звук быстро утонул, растворился в глубине леса, как будто его и не было.

Алина подошла к Даниловой машине.

С каждой секундой внутри неё росла уверенность, что вот сейчас, когда она откроет дверь, он будет там. Сидит на водительском сиденье, усталый, чумазый, с запахом железа и бензина на руках. Повернётся, увидит её и скажет: «Ты чего приехала? Я уже почти починил. Просто телефон разрядился».

Она даже улыбнулась этой мысли — горько, одними уголками губ.

Дверь оказалась не заперта.

У Алины сжало живот так сильно, что она едва не согнулась пополам. Боль была острой, режущей — словно кто-то сжал внутренности ледяной рукой.

Она осторожно потянула ручку.

Металл был холодным, скользким от влаги. Дверь открылась с негромким, жалобным скрипом — петель, не смазанных уже несколько месяцев, потому что Данил всё откладывал поход в автосервис.

Алина наклонилась, заглянула внутрь.

И вдохнула.

Запах сырости — от мокрой обивки, от ковриков, пропитанных дождевой водой. Запах холодного пластика, который бывает в машинах, оставленных надолго на улице. И что-то ещё — незнакомое, чужое, заставляющее ноздри раздуваться.

Сладковатый.

Почти аптечный.

Слишком чистый для леса, слишком острый для обычного запаха.

Не его одеколон — Данил пользовался чем-то цитрусовым, свежим, что всегда оставалось в машине даже после того, как он выходил. Не табак — он бросил курить два года назад. Не обычный запах салона, где пахло кофе, сухарями и иногда — если он вёз что-то с работы — типографской краской и бумагой.

Этот запах был другим. Чужим. Химическим.

На водительском сиденье никого не было.

Ключей тоже.

Бардачок закрыт. На пассажирском сиденье лежал смятый чек из придорожного кафе — «Ашан», «кофе американо», «бутерброд с курицей». Дата — сегодняшняя. Время —11:42. За час до его звонка.

Алина взяла чек дрожащими пальцами. Бумага была сухой — значит, его положили сюда после того, как машину перегнали. Или он сам? Непонятно.

На заднем сиденье — домкрат. Тяжёлый, старый, неудобный. Он валялся на боку, будто кто-то бросил его в спешке. Рядом — пара мокрых перчаток и кусок ветоши, чёрной от масла и грязи.

На полу у водительского сиденья — баллонный ключ.

Запаска отсутствовала.

Значит, колесо он действительно менял. Или начал менять. Успел снять пробитое, достать запаску. А потом что-то случилось.

Алина обошла машину. Кроссовки вязли в грязи, подошвы хлюпали, в воздух поднимался запах прелой травы и глины. Споткнулась о корень, торчащий из земли, — тот самый, о который, возможно, споткнулся Данил днём.

Заднее правое колесо было новым. Чистым. С остатками заводских полосок на резине, которые ещё не стёрлись. Рядом, в траве у обочины, лежал старый пробитый скат.

Алина присела на корточки.

Сердце колотилось где-то в горле.

В боковине шины, не в протекторе, куда обычно попадают гвозди и осколки, а именно в боковой части, тонкой и уязвимой, торчал металлический штырь. Тонкий, почти ровный, с острым концом. Не гвоздь — гвозди так не входят под углом. Не осколок — слишком правильная форма.

Он был загнан в резину под странным, неестественным углом — не вертикально, а наклонно, как будто тот, кто его втыкал, делал это нарочно.

Колесо не поймало эту штуку на дороге.

Её вставили.

Намеренно.

Рассчитано.

Так, чтобы прокол случился не сразу, а через время. Через несколько километров, когда давление упадёт достаточно, чтобы водитель заметил и остановился на пустынной дороге.

Алина не сразу поднялась.

Она сидела на корточках, прижимая пальцы к холодной, мокрой траве, и смотрела на этот штырь. На негостеприимный, чужой предмет, который не должен был оказаться в шине её мужа.

Сердце билось так сильно, что гул отдавался в ушах, заглушая шум ветра и шелест деревьев.

Это не случайность.

Мысль пришла без истерики. Без крика. Без того отчаяния, которое накатило у ворот особняка. Холодная, ясная, как лезвие ножа.

Колесо не просто пробило. Это сделал кто-то.

Кто-то спланировал.

Кто-то знал, где он поедет, когда он поедет, и подготовил ловушку.

Алина медленно встала. Ноги затекли, колено хрустнуло. Она вернулась к водительской двери и теперь уже тщательнее осмотрела салон. Включила фонарик на телефоне — маленький, но резкий, беспощадный луч выхватывал детали, которые не были видны невооружённым глазом.

На ручке двери изнутри, чуть выше замка, виднелась тёмная полоска. Едва заметная — если бы не фонарик, можно было принять за грязь или потёкшую смазку. Но Алина пригляделась.

Это было не масло.

В тусклом, синеватом свете телефона полоска казалась почти чёрной, с густым, нездоровым блеском.

Алина провела пальцем рядом — не касаясь, боясь стереть это единственное пока доказательство.

Кровь.

Она не была экспертом, но видела кровь раньше — ссадины у детей во дворе, порез на кухне, носовое кровотечение после удара. И знала, как она выглядит. Как сворачивается. Как блестит, когда ещё свежая.

Совсем немного крови. Размазанная полоска, будто чья-то рука скользнула по металлу, оставив влажный след.

Рука, которая сорвалась.

Или попыталась за что-то ухватиться.

Алина выпрямилась. Дыхание стало коротким, рваным — каждый вдох давался с трудом, будто воздух загустел.

— Даня… — шепнула она в пустоту.

Ветер не ответил. Только деревья шевельнули ветками, как будто тоже слушали.

Она медленно перевела фонарик на коврик у пассажирского сиденья.

Там, между педалью и тоннелем, лежал обрывок ткани.