Татьяна Осина – Странный дом (страница 18)

Чёрной. Плотной. Не от Даниловой одежды — она это поняла сразу, как только увидела. Данил носил джинсы, свитера, футболки из хлопка. Иногда — толстовки. Но эта ткань была другой. Тяжёлой, почти форменной, с матовой, не блестящей поверхностью. Такая не мнётся в руке, не скользит, висит плотной, непроницаемой завесой.

Матовой гладкостью дорогого, плотного материала.

Такой мог быть рукав. Или подол. Или внутренняя часть чьей-то мантии.

Алина взяла обрывок — он был холодным, мягким, но упругим, как кожа. Поднесла к лицу.

Никакого запаха. Или почти никакого — только лёгкая химическая нота, которую она уже уловила в салоне.

Мантия.

Женщина в чёрном.

Та, что открыла ворота. Та, что смотрела сквозь неё. Та, кто сказал: «Вам лучше уехать».

Алина медленно выпрямилась.

Теперь у неё было сразу три вещи, которые нельзя было свести к «показалось». К «со слов заявительницы». К «вы слишком накручиваете».

Подстроенный прокол.

Кровь в салоне.

Обрывок чёрной ткани.

Она достала из кармана телефон — руки дрожали так сильно, что она едва не выронила его — и начала фотографировать всё подряд.

Штырь в колесе. Крупным планом, чтобы было видно угол, глубину, странную, неправильную форму.

Кровь на ручке двери. С разных ракурсов, со вспышкой и без, в лучах фонарика.

Обрывок ткани. На коврике, на сиденье, на своей ладони для масштаба.

Номер машины. Общий план: автомобиль, лес, дорога.

Следы в грязи — чьи-то ботинки, не её, не Даниловы, потому что следы вели от водительской двери в лес, а не обратно.

Она фотографировала и чувствовала, как внутри неё что-то меняется.

Теперь уже без ошибок. Теперь уже понимая цену каждой секунды, каждой детали, каждого снимка.

Потом открыла сообщение Максиму.

Написала: «Нашла машину. Тут кровь».

Палец завис над кнопкой отправки.

Долго смотрела на экран.

И не отправила.

Почему-то именно сейчас, в темноте, под шум ветра и собственное частое дыхание, ей не хотелось ничьих советов. Ничьего «я же говорил». Ничьей паники, которая только добавит хаоса. Ни чужого здравого смысла, который в два счёта объяснит кровь обломком ржавчины от домкрата, штырь — случайной деталью с дороги, а обрывок ткани — порванной веткой.

Она убрала телефон.

Сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие.

И снова огляделась.

Слева от дороги тянулась лесополоса — густая, непролазная, с деревьями, посаженными когда-то ровными рядами, а теперь разросшимися в дикую, нечёсаную стену. Справа, между стволами, уходил в темноту едва заметный просвет. Не тропа — скорее старый лесовозный проезд, заросший травой, но всё ещё различимый по более редким деревьям и влажной, примятой земле.

Если машину перегнали сюда, то сделали это быстро и уверенно.

Значит, это место было выбрано не случайно. Значит, они знали эту дорогу. Знали, что здесь никто не ходит, не ездит, не ищет.

Алина повернулась, собираясь обойти машину с другой стороны — проверить, нет ли там ещё каких-то следов, может быть, ключей, забытых в траве, или телефона, отброшенного в темноту.

И вдруг под подошвой что-то хрустнуло.

Не ветка. Не камень. Что-то более тонкое, металлическое, с лёгким, звенящим звуком.

Алина опустила взгляд.

На земле, почти утонув в грязи, вдавленный в мягкую землю чьим-то тяжёлым шагом, лежал маленький металлический жетон на тонкой чёрной ленте.

Она присела, подняла его.

Грязь прилипла к металлу, размазалась по пальцам. Жетон был холодным и тяжёлым не по размеру — гравировка на одной стороне, символ на другой. С одной стороны — выбитый номер. Короткий. Три цифры, которые ничего ей не сказали. С другой — круг, перечёркнутый вертикальной линией. Похожей на свечу. Или на иглу. Или на ствол дерева, растущего из центра мира.

Тот же знак она уже видела.

Не здесь.

Там. У ворот.

На панели звонка, в левом нижнем углу, почти на грани металла и камня, был выцарапан этот же символ. Тогда, днём, он не привлёк её внимания — просто случайная царапина, чья-то метка, результат детской шалости или странного дизайнерского решения. Мозг зафиксировал, но не обработал, отложил в архив ненужных подробностей.

Сейчас память вернула его так ясно, будто кто-то включил подсветку изнутри.

Это был их знак.

Особняка.

Центра.

Тех людей, которые открыли ворота, но не пустили внутрь.

Тех, кто убрал машину Данила со двора до приезда полиции.

Тех, кто оставил этот жетон здесь — случайно или намеренно, чтобы её нашли.

Алина сжала жетон в ладони так сильно, что его край врезался в кожу. Боль была острой, отрезвляющей. Металл нагревался от её тепла, но всё равно оставался чужим — холодным, чуждым, как всё, что связано с этим местом.

И в этот момент где-то в лесополосе справа снова хрустнула ветка.

Не ветер — ветер дул с другой стороны, и ветки за её спиной гнулись в противоположном направлении.

Не дождь — дождь прекратился, и даже капли с листьев почти перестали падать.

Не зверь — звери не ходят так тихо. И не останавливаются так резко.

Шаг.

Человеческий шаг. Осторожный. Нарочито медленный.

Алина медленно подняла голову.

Фары её машины, всё ещё включённые, освещали дорогу метров на двадцать. За этой границей начиналась темнота — плотная, непроницаемая, живая.

В темноте между деревьев кто-то стоял.

Силуэт. Неясный. Недвижимый. Он не приближался, но и не уходил. Просто был там, за гранью света, наблюдал.

Алина замерла.

Все звуки мира исчезли. Ветер. Деревья. Её собственное дыхание.

Остались только две вещи: холодный жетон в кулаке и тёмная фигура в лесу.