Татьяна Осина – Странный дом (страница 20)

У неё будто отнялись пальцы.

Телефон едва не выскользнул, она перехватила его в последний момент, сжала так сильно, что пластик затрещал.

Уезжай сейчас.

Кто-то видел её. Кто-то знал её номер. И не просто знал, а находился достаточно близко — достаточно близко, чтобы понять: сообщение попадёт в руки именно в тот момент, когда она остановится, запыхавшаяся, испуганная, одна.

Алина медленно подняла голову.

Осветила деревья перед собой.

Ничего.

Повернулась в другую сторону.

Только стволы. Только мокрая, блестящая кора. Только чернота между ветвями, в которой можно было спрятать что угодно — и кого угодно.

Снова посмотрела на экран.

Номер был обычным, мобильным, без маскировки. Не заблокированный, не анонимный сервис. Просто незнакомый. Чужой. Не из её списка контактов.

Значит, кто-то не просто видел её сегодня.

Кто-то следил за ней дольше.

Знал маршрут. Знал машину. Знал, что она приедет сюда ночью, одна, и будет искать следы.

И теперь наблюдал, сидя в темноте, и писал ей на телефон.

Слева, совсем близко, послышался странный звук.

Не шаг. Не треск ветки. Не голос.

Что-то другое — низкое, хриплое, обрывистое. Похожее на короткий стон. Или на свистящий вдох, который рвётся из груди человека, которому трудно дышать.

Алина резко повернулась, нашаривая фонариком источник звука.

Луч света упал на густой, почти непролазный кустарник — старую, одичавшую сирень, переплетённую с ежевикой. И за этой колючей, живой изгородью — силуэт.

Человек сидел на земле.

Алина дёрнулась назад так сильно, что спина ударилась о соседний ствол, а воздух из лёгких вышибло коротким, паническим выдохом. Телефон дёрнулся в руке, свет метнулся вверх, выхватил чёрные ветки, низкое облачное небо — и снова упал вниз, на фигуру.

Человек сидел, привалившись спиной к старому, трухлявому пню, вокруг которого земля была вытоптана — не свежо, а неделями, месяцами, будто здесь была стоянка или место для отдыха, куда возвращались снова и снова. Он щурился от яркого света, прикрывая глаза ладонью, и это было похоже на жест человека, который давно не видел нормального освещения.

Мужчина.

Возраст определить было трудно — в темноте, при дрожащем свете телефона, все лица выглядели старше. Но Алина увидела глубокие морщины на лбу, седину в нечёсаной бороде, запавшие щёки. Кожа была бледной — не той здоровой бледностью, которая бывает от недостатка солнца, а болезненной, землистой, как у человека, который плохо ест и почти не спит.

Куртка на нём была грязная, со следами засохшей грязи, порванная на локте — дыра была затянута грубой ниткой, неаккуратно, наспех. Обувь — тяжёлые ботинки, облепленные глиной. Один шнурок развязался и волочился по земле.

На шее болтался чёрный шнурок — такой же, как у жетона, который Алина сжимала в руке. Только сам жетон отсутствовал. Только пустой шнурок, завязанный узлом, чтобы не потерялся.

Один рукав куртки был тёмным, мокрым, неестественно тяжёлым — либо от воды, смешанной с грязью, либо от крови.

Мужчина смотрел на неё снизу вверх с тем затравленным, настороженным выражением, которое бывает у людей, уже не уверенных, что перед ними реальность. Такие глаза бывают у тех, кто слишком долго ждал помощи и перестал в неё верить. Или у тех, кто слишком много раз ошибался, доверяя не тем.

Он шевельнул губами, но звук не сразу вышел — только сухой, горловой хрип.

— Не свети, — прохрипел он наконец. Голос был низким, срывающимся, как будто горло царапало стекло. — Пожалуйста. Не свети в лицо.

Алина опустила телефон чуть ниже, направив луч на землю между ними, чтобы оставался рассеянный, не слепящий свет. Но фонарик не выключила.

— Кто вы? — спросила она.

Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала — может быть, потому что адреналин ещё не отпустил, может быть, потому что отступать было уже некуда.

Мужчина не ответил сразу. Он провёл ладонью по губам — сухо, механически, будто собирая остатки сил для разговора. Пальцы у него были грязными, с чёрными ободками под ногтями.

— Ты не от них, — сказал он наконец.

Это был не вопрос.

Алина сделала осторожный шаг ближе, обходя колючие ветки кустарника. Под ногами хлюпала грязь, и каждый шаг оставлял глубокий, чавкающий след.

— Кто вы? — повторила она. — Что здесь происходит?

Мужчина коротко усмехнулся — сухо, без тени веселья, одним движением губ, которое скорее напоминало гримасу боли.

— Если бы я знал, как это назвать нормально, — сказал он, — я бы, наверное, уже смог выбраться.

Алина замерла.

Выбраться.

Значит, он не просто заблудившийся грибник и не случайный бездомный, устроивший ночлег в лесу. Он был там, за воротами. Внутри. Он бежал.

Её взгляд метнулся к его рукам — туда, где рукава куртки были закатаны до середины предплечий. На запястьях, в тусклом свете телефона, виднелись тёмные следы. Не свежие — заживающие, превращающиеся в неровные коричневые полосы. Похожие на старые ссадины. Или на следы от ремней — широких, жёстких, оставляющих долгую память.

— Вы были там? — тихо спросила Алина. — В доме?

Мужчина закрыл глаза. На секунду его лицо стало непроницаемым — не отстранённым, а скорее защищённым, как будто он уходил внутрь себя, в место, куда не могли добраться ни вопросы, ни свет.

— Не говори «доме», — сказал он, открывая глаза. — Это не дом.

— Тогда что?

— Поздно разбираться в названиях, — хрипло ответил он. — Уходи отсюда.

То же самое.

Уезжай. Уходи.

Все, кто был связан с этим местом — женщина в мантии у ворот, теперь этот человек в лесу — почему-то говорили одно и то же. Не объясняя. Не помогая. Просто отталкивая от края, в который сами уже когда-то провалились. Как будто хотели спасти её от того, через что прошли сами. Но спасали молчанием.

— Моего мужа забрали, — сказала Алина.

Она не планировала говорить это незнакомцу в лесу. Не планировала произносить эти слова вообще — полицейских, Максима, даже себя в зеркале заднего вида. Но сейчас они вырвались сами, и собственный голос показался ей слишком ровным — тем особым, опасным спокойствием, которое приходит, когда отчаяние переваливает через край и становится похоже на расслабленность.

— Я нашла его машину, — продолжала она, глядя мужчине прямо в глаза, чтобы он видел: это не истерика. Это факт. — Здесь, в лесу. Колесо было пробито нарочно. В салоне кровь. Кусок чёрной ткани — от мантии. У ворот мне открыла женщина в такой же. Сказала, что его здесь нет. Сказала, чтобы я уезжала. Вы знаете, кто они?

Мужчина смотрел на неё долго — так долго, что Алина успела услышать, как в тишине падает с ветки капля, как далеко, на трассе, едва слышно шуршат шины одинокой машины.

— Как выглядела? — резко спросил он. В его голосе прорезалось нечто новое — не страх, а профессиональное, почти хищное внимание. — Женщина в чёрном. Как она выглядела?

Алина припомнила — каждую деталь, каждый жест, каждую интонацию.

— Высокая, — сказала она. — Прямая. Спокойная — слишком спокойная для того часа и того разговора. Лица почти не видно — капюшон, падающий на лоб, тень под глазами. Голос ровный, будто она отвечает на звонок в колл-центре. И… она не возражала, когда я сказала, что вызову полицию. Вообще не испугалась.

Мужчина отвернулся, и Алине показалось, что она слышит, как скрипят его зубы.

— Марта, — сказал он. Имя прозвучало как приговор. — Или одна из старших. Неважно. Если Марта — значит, ты права. Он там.

— Кто вы такой? — спросила Алина в третий раз, пододвигаясь ещё ближе.

Он посмотрел на неё уже внимательнее — будто впервые увидел не просто фигуру с фонариком, а человека с памятью, с вопросом, с правом на ответ.

— Я был там, — сказал он. — Достаточно?