Татьяна Осина – Странный дом (страница 22)

— Не включай! — прошипел он. — Заметят.

— Я не вижу.

— Не надо видеть. Надо не быть.

Она послушалась. Погасила свет.

Теперь они двигались почти на ощупь — медленно, выставив руки вперёд, чтобы не налететь на корни или упавшие ветки. Вода хлюпала под ногами. Где-то сверху, над их головами, снова мелькнул луч чужого фонаря — прочертил по краю канавы, почти задел макушки, но ушёл дальше.

Они замерли. Не дышали.

Шаги над ними.

Голоса — уже ближе, чем хотелось бы.

— Разделяйтесь, — сказал первый, тот самый, с низким, вязким голосом. — Один — по правой стороне, второй — по левой. Я пройду по середине.

— Если найдём? — спросил другой, моложе, с ноткой неуверенности.

— Докладывай. Не трогай.

Алина зажала рот ладонью. Сергей рядом замер, превратившись в камень. Она чувствовала его напряжение — как мышцы под рукой стали жёсткими, как дыхание замедлилось почти до полной остановки.

Шаги прошли метрах в трёх над их головами.

Потом ещё шаги — с другой стороны.

Сергей медленно, не разжимая губ, выдохнул.

Голос — тот, низкий — произнёс совсем рядом:

— Она была здесь.

Алина не сразу поняла, что речь идёт о ней. Мозг отказывался связывать местоимение с собственной персоной.

— Машина у дороги, — ответил второй голос.

— Значит, далеко не ушла.

Короткая пауза. Алина представила, как они стоят над канавой — метрах в пяти от них, может, ближе. Луч фонаря скользнул по краю, задержался на секунду на корнях, торчащих из земли, — и ушёл в сторону.

— Живой нужен только он, — сказал первый голос. — Женщину трогать нельзя без указания.

Женщину.

Секунду Алина не понимала. Потом поняла всё сразу.

Речь шла о ней.

Не «если найдёте». Не «кто-то посторонний». Они уже знали, кто она. Знали её лицо. Знали её машину. Знали, что она приедет. И знали, что с ней пока нельзя делать.

Не потому, что жалели. А потому, что были правила. Иерархия. Порядок, в котором даже у похищения были свои ступени, а у насилия — своя очередь.

Сергей медленно повернул к ней голову. Алина не видела его лица в темноте, но почувствовала его взгляд — тяжёлый, понимающий.

— Теперь поняла? — прошептал он едва слышно.

Она не ответила.

Шаги начали удаляться. Медленно, неохотно, будто те, кому они принадлежали, не верили, что поиски можно прекращать просто так. Потом затихли совсем.

Алина ждала. Считала удары сердца. На пятнадцатом — не выдержала, тихо выдохнула.

Сергей тяжело опёрся о стенку канавы. Его дыхание было неровным, прерывистым — не только от усталости, но и от боли.

— Они вернутся? — спросила Алина шёпотом.

— Не сегодня, — ответил он. — У них вечерняя церемония. Они не пропускают её ради одной беглянки и одной… — он запнулся, подбирая слово, — одной жены.

В его голосе не было насмешки. Только усталость.

Алина помогла ему подняться выше, туда, где канава мелела, а земля становилась твёрже. Они сели на примятую траву — прямо на землю, потому что сил стоять уже не было. Вода с джинсов капала на пожухлые листья.

— Если хочешь вытащить мужа, — сказал Сергей, глядя куда-то в сторону темноты, — тебе нужен не вход через ворота.

— А какой? — спросила Алина.

Он повернулся к ней. В темноте его лица почти не было видно — только две глубокие тени вместо глаз и бледный овал там, где свет всё же пробивался сквозь кроны.

— Через тех, кто сам идёт к ним добровольно, — сказал Сергей.

— Добровольно?

— Да. Новички. Те, кто приходит с улицы. За «новой жизнью». За помощью. За смыслом. Их принимают не через ворота — их приводят с чёрного хода, через старый сад. Там другая калитка. Там нет камер.

Алина замерла.

— Откуда вы знаете?

Сергей долго молчал.

— Потому что я сам пришёл туда так, — сказал он наконец. — Добровольцем.

И замолчал.

Ночь вокруг них сгустилась ещё плотнее. Ветер, стихший было, снова начал шевелить ветки, и они зашептались о чём-то своём — о тех, кто ушёл, и о тех, кто остался.

Алина сидела в темноте, прижимая к груди чужой жетон, и смотрела на восток, где за лесом начинался рассвет — ещё не видимый, но уже чувствуемый по лёгкому, едва заметному посветлению неба.

Она не знала, верить ли этому человеку. Не знала, сможет ли когда-нибудь доверять тому, что слышит в этом лесу.

Но знала другое.

Она вернётся.

Не через ворота.

Через чёрный ход.

Через старый сад.

Через тех, кто приходит добровольно.

Потому что другого пути не было.

Глава 6. Войти самой

Они просидели в канаве ещё минут десять, хотя Алине казалось — час.

Канава была неудобной — стены осыпались, дно хлюпало под ногами холодной, мутной водой, в которой отражалось низкое, беззвёздное небо. Глина липла к джинсам, забивалась под ногти, оставляла на одежде тёмные, въедливые разводы. Алина сидела, подобрав колени к груди, и чувствовала, как холод поднимается от ступней выше, добирается до коленей, до бёдер, до поясницы, превращая тело в одну сплошную, ноющую ледяную массу.

Сергей привалился плечом к глинистой стенке канавы и дышал тяжело, но ровнее, чем раньше. Его дыхание было прерывистым, с хрипом — не тем, хрипом курильщика, а тем, что бывает у людей, чьи рёбра помнят чужую тяжесть. В темноте, при слабом, умирающем свете телефона, который Алина изредка включала, чтобы проверить время, он казался не человеком, а каким-то остатком человека — севшим голосом, рваными движениями, усталостью, въевшейся глубже кожи, глубже мышц, в самую кость.

Сверху давно стихли шаги. Исчезли лучи фонарей. Голоса утонули в шорохе веток и далёком, едва слышном гуле трассы. Лес снова стал обычной тёмной массой — ветки, сырость, редкие звуки ночной жизни, ничего человеческого.

Но тело Алины не верило в безопасность. Оно всё ещё ждало. Ждало, что кто-то заглянет сверху вниз — спокойно, без злорадства, — и скажет ровным, ничего не выражающим голосом: «Вот вы где». И всё закончится быстрее, чем она успеет вскрикнуть.

— Они ушли? — шепнула Алина, хотя знала, что Сергей не может знать наверняка.