Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 9)

Он посмотрел на мешок с физраствором, на назначения, на ремни.

— Витя, — сказал он санитару. — Принеси, пожалуйста, ширму. И судно. И… — он запнулся, подбирая слова, чтобы не звучать как бунтарь. — И спроси на посту, где у нас переносной ЭКГ.

Витя пожал плечами.

— ЭКГ? У нас психиатрия, — буркнул он, но пошёл.

Олег вдруг резко поднял голову и прошептал:

— Не подпишу…

Кирилл наклонился.

— Что не подпишете?

— Не подпишу… — повторил Олег, и в голосе на секунду снова прорезалась ясность. — Ей… не…

Фраза оборвалась кашлем. Он задышал чаще, глаза снова «уплыли» куда-то в сторону.

Кирилл поймал себя на мысли, что это уже не просто «психоз». Это — история, в которой человек пытается донести важное, но у него отнимают язык. И отнимает его не врач, а химия — какая бы она ни была. (Антихолинергическое состояние может проявляться агитированным делирием и быстрым ухудшением.)

Витя вернулся с ширмой и словами:

— ЭКГ аппарат в соматике. Дежурный сказал: «зачем вам».

Кирилл стиснул край простыни так, что пальцы побелели.

— Оля, — сказал он. — Давай хотя бы осмотрим живот нормально. Он может быть переполнен. Мочевой.

Оля посмотрела на него — и кивнула, уже без привычной иронии. Она тоже почувствовала: это выходит за пределы «обычного буйного».

Они быстро сделали то, что могли без громких слов: пальпация, проверка, попытка посадить — Олег дёрнулся и застонал так, что Кирилл понял: да, там боль, да, там давление.

— Задержка, — сказал Кирилл уже уверенно. — Это не обсуждается. Нужен катетер. И реаниматолог.

Оля сглотнула.

— Соколов не даст.

— Тогда я сам ему скажу ещё раз, — ответил Кирилл. И добавил: — Пусть орёт. Мне всё равно.

Он вышел из палаты и пошёл к посту, где Соколов разговаривал с кем-то по телефону. Соколов увидел Кирилла и жестом показал «подожди». Кирилл не подождал — просто встал рядом, как человек, который не уйдёт.

Соколов закончил, повернулся.

— Что ещё?

— Катетеризация, ЭКГ, соматика, — сказал Кирилл коротко. — Иначе он уйдёт в судороги. У него сорок один.

Соколов смотрел на него долго. Потом сказал:

— Хорошо. Я позвоню в реанимацию. Но вы сейчас прекратите эту… самодеятельность. Ясно?

— Ясно, — ответил Кирилл.

Ему хотелось сказать: «Спасибо». Но спасибо было не за что. Это не была победа. Это была отсрочка.

Соколов набрал номер при Кирилле, сказал несколько слов, положил трубку.

— Ждите, — бросил он.

Кирилл вернулся в палату. Олег лежал тихо — пугающе тихо. В таких случаях тишина не означала улучшение. Тишина означала, что организм перестаёт бороться так, как умеет.

Оля прошептала:

— Он как будто… проваливается.

Кирилл посмотрел на монитор, на сухие губы, на огромные зрачки.

Ему вдруг стало ясно, что эта ночь будет длиннее любых трёх суток дежурства.

И что завтра, когда в бумагах появится красивый диагноз, он будет помнить не диагноз. Он будет помнить сухую кожу, сорок один градус и взгляд человека, который пытался сказать: «днём был у неё».

А за дверью уже слышались шаги — быстрые, чужие, реанимационные.

Глава 6. Отповедь

Реанимационная бригада пришла не как спасение, а как чужая территория: быстрые шаги, короткие вопросы, взгляд «где тут ваш пациент», и сразу — раздражение, что вызвали «не туда».

— Где он? — спросил реаниматолог, мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и руками, которые двигались уверенно, будто у них есть память на сотни таких ночей.

Кирилл показал на палату.

— Здесь. Гипертермия, тахикардия, сухая кожа, мидриаз, делирий. И задержка мочи, — отчеканил он и поймал себя на том, что говорит как на зачёте. (Сочетание возбуждённого делирия с сухой горячей кожей, мидриазом, тахикардией, гипертермией и задержкой мочи описывают как характерную картину антихолинергического синдрома.)

Реаниматолог скользнул взглядом по Кириллу, по Соколову, который уже стоял в коридоре, и сразу понял расстановку сил.

— Ладно, — сказал он. — Покажите.

Олег Громов лежал на кровати слишком тихо. Эта тишина была не спокойствием — вымотанностью организма. Глаза оставались открытыми, зрачки всё такими же большими. Он то ли не видел людей, то ли видел сквозь них.

Оля, стоявшая у капельницы, облегчённо выдохнула, будто наконец пришёл «настоящий» врач, который имеет право на соматические слова.

Реаниматолог наклонился, быстро посмотрел кожу, губы, потрогал запястье.

— Горячий, — бросил он.

— И сухой, — добавил Кирилл.

— Вижу, — коротко ответил реаниматолог и повернулся к Соколову. — Почему сразу не перевели?

Соколов чуть улыбнулся — ровно настолько, чтобы улыбка была щитом.

— Потому что это психиатрическое состояние. Он поступил с агрессией, галлюцинациями. Мы действовали по протоколу отделения.

— По протоколу… — реаниматолог посмотрел на Олега и хмыкнул. — Протоколы любят, когда пациент ещё живой.

Слова прозвучали грубо, но Кирилл поймал на них странное облегчение: кто-то произнёс вслух то, что он боялся сказать даже самому себе.

Реаниматолог дал несколько распоряжений — коротко, без обсуждения. Оля закивала, санитар Витя метнулся за чем-то в коридор. Соколов стоял неподвижно, как хозяин территории, которого вынудили пустить чужих в дом.

— История болезни? — спросил реаниматолог.

— У интерна, — отозвался Соколов, и в слове «интерн» было слишком много смысла.

Кирилл протянул папку. Пальцы на секунду дрогнули: он вдруг понял, что сейчас его разденут по строкам — каждую запись, каждую формулировку.

Реаниматолог быстро пролистал, задержался на температурных листах, на пульсе.

— Угу… — сказал он. — Слушайте, а вы не думали про интоксикацию?

Кирилл открыл рот, но Соколов ответил раньше:

— Мы думаем обо всём. Но в первую очередь — психоз.

Реаниматолог поднял брови.

— Делирий бывает не только психиатрический, — сказал он сухо. (Делирий — состояние на границе соматики и психиатрии, и его причины часто лежат в «обычной» медицине.)